Время учеников 1

– А что это такое – вперед? – спросил Малянов.

– Не знаю… В том-то и дело, что этого я тоже пока не знаю. Но если бы удалось найти, за что не пускают, – из это– го автоматом выскочил бы и ответ на вопрос, куда не пускают. Покамест я могу только сказать, что – не пускают. Это факт. Это исторический факт. Именно когда возникает реальный шанс… То спятит властный Иван Четвертый, то при дельном Годунове из года в год неурожай, то именно гуманистом и эко– номистом Гришкой Отрепьевым пальнут из пушки, то вдруг Петр Великий вылезет со своим чисто муссолиниевским «ничего кроме государства, ничего вне государства, ничего помимо государс– тва», то именно Освободителя шандарахнут бомбой, то больше– вики учинят в стране, уже начавшей наконец развивать евро– пейской силы экономику, восточно-феодальную деспотию… а то вдруг всенародно избранные полезут изо всех щелей с воплями: и мне кусок! И мне кусок! Вам это не приходило в голову?

Малянов помолчал. Медленно произнес, глядя в сторону:

– Мне это приходило в голову.

Глухов вскинулся:

– Ну и?

– И ничего, – улыбнулся Малянов. – Знаете что, Владлен? Принесу-ка я вторую банку, она у меня еще в плаще в кармане. Грех упускать такую возможность. Если уж начали, ужремся се– годня, как свиньи. Вы не против?

Глухов похлопал себя по карманам кофты, нащупал что-то; вытащил удостовериться. Какое-то лекарство. Валидол, нитрог– лицерин… в общем, как углядел Малянов, что-то сердечное. Дальнозорко держа упаковку в вытянутой руке, Глухов для вя– щей надежности прочитал название и положил лекарство на сто– лик рядом с собою, у локтя.

– Несите, – сказал он. – Я не про…»

«…но не как свинья. Некие тормоза все же сработали. Скорее всего, не хотелось Ирку огорчать.

Вылив остатки водки в раковину, чтобы Глухов не соблаз– нился ночью или под утро, убедившись, что тот уже буквально засыпает на ходу, и тщательно послушав, запер ли изнутри хо– зяин дверь, Малянов, шатаясь, ушел. На беспросветно темной лестнице, скачущей под ногами, как батут, он сверзился-таки и основательно приложился копчиком о ступеньку; искры из глаз посыпались.

Транспорт уже едва ходил, но Малянову на сей раз, про– тив обыкновения, повезло – и он из этого сделал вывод, что нынешний сумбурный разговор с Глуховым, в общем, не постав– лен ему в вину. Отмолчался – не виноват. Будь все проклято. Осточертело отмалчиваться.

Две трети дороги удалось подъехать на ковыляющем в парк трамвае. Последнюю треть прошел пешком. Вторую половину этой трети он уже более-менее помнил; от предыдущих этапов путе– шествия осталось лишь ощущение боли в расшибленной заднице и чьего-то пристального взгляда на затылке; как ни крутился Малянов на сиденье – а значит, было какое-то сиденье, зна– чит, он сидел в том, на чем ехал, значит, он на чем-то ехал

– чужой взгляд оставался на затылке, и точка. Паранойя.

Дождь перестал, а ветер задувал все сильней, все злей. Зяблось. Под ногами хлюпали и расплескивались невидимые в темноте лужи. На всей улице у домов не горели фонари – то ли опять ветром порвало провода, то ли город экономил электри– чество. Граждане, соблюдайте светомаскировку!.. Нет проблем, сблюдем, раз свету нету. Лучше нету того свету.

Тучи кое-где полопались от ветра, и в рваных бегущих дырах едва живыми точками помигивали звезды. Там, среди этих звезд, звучал и звучал отголосок новорожденного вскрика ми– ра, веяло нескончаемое дуновение, оставленное его изначаль– ным вздохом, – реликтовое излучение. Его открыли здесь, в Пулкове, – но, взнузданные обязательствами плановыми и обя– зательствами встречными социалистическими, приняли за шум отвратительно неустранимых помех, отмахнулись, переключились

– и два десятка лет спустя Нобелевки за состоявшееся откры– тие получили американцы Пензиас и Уилсон. А там, среди звезд, было на это плевать. Там из века в век, из миллионо– летия в миллионолетие, космический водород излучал на волне длиной в двадцать один сантиметр. Там жила гравитационная постоянная. Там жила постоянная Хаббла. Они были настолько постоянными, насколько вообще что-то может быть постоянным в этой не нами придуманной Вселенной. Они совершенно не зави– сели от баксовых полистных ставок и от государственного фи– нансирования бюджетных организаций, от того, куда поплывет валютный коридор, от того, как вырядится на следующее засе– дание Марычев, на сколько еще старушечьих голосов распухнут щеки Зюганова и что еще ляпнет Ельцин, от того, в каком селе на сей раз мирные чеченские убийцы выпустят кишки мальчи– кам-поработителям, вконец уже переставшим понимать, зачем их тут кладут… от того, будет ли у меня завтра трещать башка и выкурит ли Ирка завтра пачку или все-таки меньше.

Вспомнилось, как осенью семьдесят восьмого он гордо и опасливо катил по этой самой улице новорожденного Бобку в его коляске, а на плече болтался транзистор, и тоже совсем еще молодая Алла Борисовна мягко пела: «Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной…»

Как там сказал Глухов? Поэты всегда все знали.

«Во тьме без дна и без краев свет зародился от чего?»

Хотелось прижаться лицом к коленям этих постоянных и зареветь. Не марая свою боль словами; ведь слова у нас те– перь только для политики, сплетен или острот. У трезвых, во всяком случае. Мы же несгибаемые, мужественные, гордые. Не постоянные, но гордые. Чем менее постоянные, тем более гор– дые… Просто зареветь в голос.

И чтобы постоянные, погладив по голове, сказали: все образуется. Вы будете с нами.

Под аркой двора словно ворочался увязший по горло в трясине какой-нибудь вепрь Ы; взревывал, лязгал, скрежетал. Бил копытом. Окаянно резкий свет фар косо выхлестывал на улицу, внутренняя стена арки пылала мертвенным огнем. Это очередной тяжелый «краз», отягощенный необозримым прицепом, пытался, заняв всю ширину прохода, вырулить на улицу со дво– ра и никак не мог. Не хватало места. Как он очутился во дво– ре – не иначе, с неба был спущен ангельской дланью. Или са– танинской? Он подавал назад, дергался, подавал вперед, без– надежно и тупо ревел, испуская видные даже в неверном свете собственных фар, отраженном стеною арки, густые и тяжелые, как жидкая грязь, ошметки черного дизельного гарева – но прицеп не вписывался в поворот. Малянов отступил, остановил– ся на улице чуть поодаль. Откинулся на стену дома спиной, чтобы не потерять равновесия – хмельная голова кружилась, если ее поднять, тем более, если запрокинуть, и десять, ми– нут смотрел в небо, и пятнадцать минут, и двадцать – пока наконец грузовик…»