Время учеников 1

3

«…с тяжелой головой. И глаз не открыть. Вообще ожи– вать как-то не хотелось. Незачем было оживать. Иркина сторо– на тахты пустовала и холодила – значит, встала, и встала давно. Некоторое время Малянов поворочался с боку на бок, пытаясь найти положение поуютнее, такое, чтобы еще подре– мать. По опыту он знал, что, если проснуться после одиннад– цати, практически никаких следов вчерашнего отравления в из– вилинах не остается. А вот если проснуться до девяти, весь день ходишь дурной. Но не задремывалось, и даже не лежалось. И вставать не хочется, и лежать не хочется. Вот так и вся наша мутота: и жить тошно, и помирать жалко… Он открыл глаза.

И сразу увидел висящую на стене напротив изголовья – кажется, это называется «в изножье» – дешевенькую и уже по– рядком выцветшую, но все равно прекрасную, нежную, как кла– весинная соната, «Мадонну Литта». Малянов купил эту репро– дукцию за пять, вроде бы, рублей, или даже за три, в отдель– чике изопродукции Гостинки на Садовой линии Ирке к Восьмому марта. Давно. Совсем старый стал, подумал Малянов. То, что было давно, помню до мелочей…

Как на зимних каникулах пятого курса мы, совершенно шальные, катались на лыжах в Ягодном и страшно форсили, де– монстрируя своя нешибкие спортивные умения – доохмуривали дружка дружку, хотя всем окружающим уже ясно было, что вза– имный охмуреж состоялся вполне, так мы сняли… стояли моро– зы, и я мучился со своей кинокамеркой «Кварц», потому что пленка от холода в ней становилась хрупкой и лопалась, при– ходилось прямо на лыжне снимать варежки, лезть окоченелыми пальцами в ледяные потроха, отрывать зажеванные куски и вновь вправлять пленку в принимающую кассету, и Валька гово– рил: «Ты похож на шпиона, который, гад, чует, что его сейчас брать придут, и лихорадочно засвечивает свои фотоматериа– лы…»; и Фил, и Валька со Светкой хохотали, и мы с Иркой хохотали – но совсем не так, как хохочем теперь… А назавт– ра мы снова бежали гуськом по сказочно остекленевшему в сол– нечном холоде беззвучному лесу, оглушительно скрежетали лыж– ни, и, завидев валяющиеся на снегу обрывки кинопленки, Валь– ка патетически возглашал: «Здесь происходила безнадежная борьба американского шпиона с сибирским пионером Васей!» – и мы хохотали… но не так, как теперь. А поздним вечером – да собственно, ранней ночью, все уже расползлись по комнатам – в коридоре, у окошка, мы с Иркой впервые поцеловались, и я помню, как пахли ее духи, помню, как она прятала глаза и подставляла губы…

А «Мадонна» была уже в семьдесят седьмом. Ирка Бобку ждала, а я ждал утверждения кандидатской ВАКом. Год великих свершений… Казалось, все барьеры сметены, все билеты куп– лены, и открыта нам единственная наша дорога, по которой мы, талантливые, любящие, работящие, будем нестись, будто на са– лазках с американских горок – вопя от азарта и восторга. Да я и впрямь вопил от азарта и восторга, когда пересказывал Ирке, раздувшейся грациозно и цветуще – не так, как теперь,

– все поздравления и хвалы, обрушенные на меня во время за– щиты; а она смотрела завороженно, преданно, влюбленно. «Из– быточные фотоны – косвенное свидетельство не регистрируемой современными средствами наблюдения объемной вязкости Вселен– ной». Как там у Стругацких в «Стажерах»?.. «Наступает чудес– ный миг, открывается дверь в стене – и ты снова Бог, и Все– ленная у тебя на ладони…»

А через два года наши полезли в Афган.

Прощай, счастливый мальчик.

Малянов решительно сел и спустил ноги с тахты. Комната решительно поплыла. Малянов, набычившись, уставился в пол.

– Ух, блин, – вслух пробормотал он.

Посидел немножко и снова лег.

Приоткрылась дверь, и в комнату осторожно просунулась Иркина голова.

Несколько секунд Маляновы смотрели друг на друга. Потом Ирка спросила на манер свежезамужней путаны из телерекламы:

– Может быть, «Алка-Зелцер»?

Малянов в ответ застонал и по-жаровски, со страданием в голосе, протянул из «Петра Первого»:

– Катя, рассолу!

Ирка вошла и присела на край тахты.

– Пациент скорее жив, чем мертв, – констатировала она фразой из «Буратино». – Ну и зачем тебе это надо было?

– Что? – спросил Малянов.

– Столько выхлебать.

– Он, Ир…

– Никаких «ой» и никаких «Ир». Я понимаю, можно выпить рюмку, две – чтобы согреться, расслабиться, чтоб разговор… Что я, ведьма? Баба-Яга? Понимаю. Даже сама могу. Но ведь ты зеленый! И вчера прекрасно знал, что утром будешь зеленый. И никуда не годный.

– Иронь, ну ладно тебе… У Глухова что-то случилось – то ли их контору прикрыли совсем, то ли еще что… в отпаде человек. Ну, оттянулись! Когда так вот с истерики оттягива– ешься – за дозой не уследить.

Ирка поджала губы.

– Ну конечно, у Глухова, – сказала она саркастически. – У Глухова отпад с истерикой – а медузой ты лежишь.

– Надо, кстати, позвонить ему, – озабоченно сказал Ма– лянов. – Жив ли…

– Он нас переживет.

– Только, наверное, лучше попозже… Вдруг спит?.. Сколько сейчас времени, Иронь?

– Я – не говорящие часы, – Ирка поднялась. – Вон лежат

– встань, возьми и посмотри. Если можешь. А если не можешь – то и незачем тебе время.

У двери она остановилась. Обернулась.

– Работать, как я понимаю, мы сегодня не в состоянии.

– Ну почему… К вечеру я, может, и оклемаюсь.

– Ну тогда вечером и посмотрим. А покамест – объявляет– ся хозяйственный день. Пробежка по лабазам и обеспечение не– дельного запаса продовольствия, стирка, уборка квартиры. Что предпочитает ваше изболевшееся от препон бытия, алчущее ал– когольного отдохновения сердце?

– Откровенно говоря, сердце предпочитает пару бутылок пива, а потом еще пару часов поспать, – с бледной улыбкой натянуто пошутил Малянов.

Ирка вытянула к нему обе руки и показала две фиги.

– Тогда, хозяйка, у сердца нет предпочтений. Руководи, я все приму и все исполню.

– Договорились. Поднимайся пока, а я посоображаю, как тебя лучше приспособить.

Со второй попытки акт оставления ложа прошел успешнее. Сунув ноги в шлепанцы, горбясь, Малянов нешустро пошлепал в ванную. Дремлющий на полочке под вешалкой, среди перчаток и шарфов Калям нехотя приоткрыл на него глаз, но не пошевелил– ся и не издал ни звука. Из кухни выступил Бобка, остановился