Страница 60 из 167
– Мама говорит, его стержнем всегда была Зона, – сказа– ла Мария. – А теперь от этого стержня как бы один пшик ос– тался.
Через три столика сидели два мундира, трескали хотдоги с кетчупом и зеленым горошком, заливали все это привозным баварским пивом, тихо о чем-то базарили. То есть тихо – для всех прочих. Но только не для Марии. Она-то их базар прек– расно слышала. Один оттрубил сегодня последний день, завтра все, собирай шмотки, парень, – и назад в Швецию, в родной Евле, хватит казенные штаны без дела просиживать… Второй откровенно недоумевал, почему друг так горюет из-за предсто– ящего отъезда. Я бы, например, шмотки собрал еще десять лет назад, когда направили сюда. Впрочем, скоро и меня ждет твоя дорога, нечего тут больше охранять, зря ооновские зеленые тратить…
– Может, мама и права, – сказал дядя Дик. – Она его ку– да лучше нас с тобой знает. А в общем-то, думаю, ему бы очень не помешало устроиться на работу.
– Ага, – сказала Мария. – С разгона… Так его и взяли на работу! Разве лишь мисс Барбридж…
Она посмотрела на тетку Дину. Та, привычно выпятив бу– фера и по-прежнему целеустремленно потряхивая вороной гри– вой, разговаривала теперь по телефону, ленивым тоном просила подвезти четыре ящика виски, ящичек бурбона, двадцать ящиков пива, ну ладно, хотдоги возьму, везите… Нунан тоже бросил взгляд на буфера тетки Дины. Ему про виски и хотдоги слышно не было, зато, как оттопырили блузку пуговки Дининых сосков, он также заметил.
– Мисс Барбридж, говоришь? – Он легонько поцокал язы– ком. – На месте твоей матери я бы его к такой работе и на пушечный выстрел не подпустил.
Выражение лица у него сделалось совсем иным, вместо пе– чали и внимания теперь там было что-то очень и очень непри– ятное, неприятное настолько, что Мария не удержалась и, гля– нув в сторону уныло пьющих пиво шведов, сказала:
– Говорят, в Институте как бы опять сокращение.
– Сокращение? – Дядя Дик перевел на нее удивленные гла– за. – Ах да, ну конечно, сокращение. Международное сообщест– во считает, что держать здесь столько бездельников и дармое– дов ни к чему. И где-то я в этом с международным сообществом согласен.
– А твою должность как бы все не сокращают…
– Мою? Ну конечно, нет. – До него вдруг дошло. – А-а, вон ты о чем… Брось, зеленоглазая, специалисты по реклама– циям без работы не останутся. – Он посмотрел на нее стро– го-внимательно, скользнул взглядом по грудям и вдруг сказал:
– А ты знаешь, Мария… Оказывается, ты стала совсем уже большая!
Да, подумала Мария. Я, оказывается, стала б ол ьш ая . Более того, я стала н ас то ль ко большая, что вы все даже представить себе не способны.
Она доклевала ложечкой мороженое, допила сок и, встав из-за стола, зачем-то отряхнула джинсы.
– Дядя Дик, я пошла?
– Да! – Дядя Дик учтиво поднялся, склонился, как перед взрослой дамой. – Большой привет отцу и маме! Скажи, что я зайду к вам. На днях зайду. Может, даже сегодня.
Не зайдешь, подумала Мария. Не знаю почему, но мне ка– жется, что теперь мы тебе не нужны. Теперь тебе от нас как бы одни только расстройства. С рекламациями проще…
Тем не менее дурное настроение окончательно покинуло душу, а вместе с дурным настроением исчезло и ощущение пере– полнявших ее с ил . Дома же их станет еще меньше. И прек– расно – значит, в Хармонте сегодня не произойдет ничего сверхъестественного.
Взойдя на крыльцо родного дома, она порылась в сумочке, нашла ключ. Но потом бросила его обратно: в доме были гости.
Однако дверь уже открылась – мать, как всегда, почувс– твовала появление дочери.
– Заходи!
– Нет, – сказала Мария. Дурное настроение стремительно возвращалось.
Гута поняла все с первого взгляда.
– Опять что-нибудь в школе?
Мария кивнула.
Мать силой затащила ее в прихожую, прижала к груди. И Мария вдруг поняла, что грудь у матери гораздо меньше, чем у тетки Дины. И наверное, гораздо мягче…
– Доченька, надо потерпеть. Ведь выпускной класс. Нель– зя тебе сейчас срываться. Недолго ведь осталось!
Наедине с матерью можно было забыть, что ты дочь Рэда Бешеного, и ручейки побежали по щекам сами собой. А вслед за слезами на нее обрушилась головная боль. Среди всех жалостей мамина жалость была самой пронизывающей и едва переносимой. От нее по-настоящему ехала крыша. Зато и с ил ы таяли, как снег на майском солнышке.
– Гута! – донесся в прихожую рев отца. – Кто притащил– ся?
Головная боль сразу уменьшилась – мамина жалость теперь разделилась надвое.
В гостиной звякали стаканы и бурчали мужские голоса. Языки говорящих со словами справлялись еле-еле.
– Кто там у него? – спросила Мария, заранее зная ответ.
– Гуталин. Чуть ли не с утра заявился. И не выгнать ни– как. Веточки корявые, сидят и сидят! Вторую бутылку прикан– чивают.
Гуталин – это было чулково. В присутствии Гуталина пап– ка обычно смягчался. С Гуталином они всегда вспоминали прош– лое – как папка таскал хабар из Зоны, а Гуталин его обратно затаскивал. Или как вместе били морду очередной жабе… Пап– ка обзывал их совместные посиделки-воспоминания словесным онанизмом. А жабами обзывал тех, кого ненавидел. Из года в год жаб в городе становилось все больше. Ясен перец, мама жабой не была, мама была просто Гутой. Иногда – все реже и реже – как бы ласточкой. А она, Мария, так и осталась Мар– тышкой. «Мартышка ты моя!.. Мартышечка ты этакая!..» Инте– ресно, а как он называет ночью тетку Дину?
Мария вздохнула.
– Ничего, дочка! – Мать ласково погладила ее по макуш– ке. – Все перемелется – мука будет…
– Гута! – опять взревел папка. – Кто там у тебя?
А Гуталин сказал заплетающимся языком:
– Стервятник Барбридж с того света явился… Хватит орать! Надо будет, зайдут, познакомятся. Давай-ка лучше еще по два пальца. За нынешнюю Зону…
– Нет, Гуталин, за нынешнюю Зону я пить не буду. Нынеш– няя Зона у меня вот где…
Мария сделала усилие, чтобы перестать их слышать.
– Иди-ка умойся! – Мать принялась командовать. – И за стол!
Мария пошла умываться, потому что зайти в гостиную с зареванным лицом значило вызвать у папки очередной взрыв бе– шенства. Он уже не раз ходил разбираться с дочкиными учите– лями и одноклассниками. А потом матери приходилось перево– дить Марию в другую школу.