Страница 61 из 167
Выйдя из ванной, она в гостиную все-таки заглянула.
– Ой, вот и школьница моя! – обрадовался папка. Тут же посадил ее к себе на колени, прижал к груди. – Здравствуй, Мартышечка моя!
Конопатое лицо его расцвело в улыбке.
Сидеть на коленях у папки было чулково. Как в детстве. От папкиных ласк не ехала крыша. Вот только в последнее вре– мя как бы изрядно стал донимать запах алкоголя. Впрочем, ра– ди папкиного хорошего настроения стоило потерпеть. И, терпя, она потерлась носом о его небритую щеку.
– У-у, колючки!
Интересно, а тетку Дину он тоже сажает к себе на колени и она тоже говорит ему: «У-у, колючки!»?
– Здравствуй, Мария! – Гуталин справился с приветствием не без труда. – Ты все хорошеешь, девочка!.. Пожалуй, и я на днях в Зону схожу. Попрошу, чтобы она сделала из меня насто– ящего африканца. А то – ни то ни се. Мулат, он и есть мулат!
– Сходи, сходи, – сказал папка. – Хорошим станешь афри– канцем. Настоящим… Черным и мертвым.
– Смейся, смейся, – сказал Гуталин. – Расист! Давай еще…
Папка нацедил в стаканы на два пальца, поднял Марию со своих колен, нежно шлепнул по заднице:
– Ну, иди поешь. Проголодалась, наверное.
Мария хотела было сказать, что заходила к Дине Барб– ридж. Но не стала. Папка не любил, когда о тетке Дине упоми– нал кто-либо еще, кроме него. А сам он тетку Дину как бы всегда ругал. Наверное, подозревал, что ее подблузочным пей– зажем любуются и другие мужики, но поделать с этим ничего не мог.
– А что касается дороги к Кувыркающейся горе, Гуталин, я думаю, что идти надо вовсе не через кладбище. К Кувыркаю– щейся горе идти надо…
Мария отключилась от их разговора и вышла. Мать уже хлопотала в столовой, усадила дочку в мужнино кресло, поста– вила на стол хлебницу и тарелки, принесла кастрюлю. Запахло луковым супом. Потом мать села напротив, смотрела, как дочка ест. И Марии вдруг подумалось, что матери очень не хватает второго ребенка. Нормального. Или двоих нормальных. Или тро– их… Впрочем, тут она матери ничем помочь не могла – так далеко ее возможности не распространялись.
– Перестань смотреть мне в рот! Пожалуйста…
– Ой, прости! – Мать смутилась.
– Дед давно пришел?
Гута вздрогнула всем телом, отвела глаза. Мария помор– щилась: сколько уж лет прошло, а мать никак не может привык– нуть к дочкиным способностям. И не привыкнет, скорее всего. Потому что не хочет привыкать. Потому что изо всех сил своих дамских делает вид, будто у нее круто нормальная семья. Куда как нормальная!.. Муж – бывший сталкер. Свекор – бывший труп. И дочь – выродок. Только не бывший – вот в чем весь облом…
2. ГУТА ШУХАРТ, 25 ЛЕТ, ЗАМУЖЕМ, ДОМОХОЗЯЙКА
Гута не находила себе места.
Все дела были давным-давно переделаны. Любимое Рэдом домашнее платье, ярко-синее, с большим вырезом, повешено на дверцу шкафа. Белье выстирано, высушено и выглажено. Ужин приготовлен и частично съеден. Посуда перемыта, а в доме все блестит, словно в хирургическом кабинете Мясника.
Из гостиной доносились привычные недовольные голоса. Там – как всегда шумно – выясняли сбои отношения разводивши– еся Дотти и Дон Миллеры. Они разводились уже третью неделю, и Гута с интересом наблюдала за этим захватывающим процес– сом, третью неделю гадая, останется ли миссис Миллер с мужем или все-таки уйдет к лысому владельцу парикмахерской.
Но сегодня – хотя Дон уже поклялся жене, что навсегда бросил Ангелику Краузе, – судьба Дотти Гуту не захватывала. Переживания Ангелики ее сегодня тоже не трогали. Поэтому она зашла в гостиную, выключила телевизор и поднялась по ближней лестнице наверх.
Молчавшая весь день Мартышка, так и не дождавшись от– цовской рыбы, посапывала, подложив скрюченную мохнатую лапку под заросшую грубой шерстью головку. На бурой звериной мор– дочке застыла горькая гримаска: Мартышке снились плохие сны. Хорошие сны снились ей только в те ночи, когда отец был с семьей. Мартышка, правда, никогда не рассказывала Гуте о своих снах, но – если отец ночевал дома – дочкина мордочка переставала быть звериной: животные не улыбаются. А в пос– леднее время дочь постоянно напоминала Гуте зверька. Говори– ла она все реже и реже, и развлечения ее совершенно переста– ли быть похожими на игры. Да и развлечениями ли они были?..
Гута вздохнула, подняла с пола раскрытую книжку – дочь часто засыпала с какой-нибудь книжкой, – поправила свесивше– еся с кровати одеяло и выключила ночник. Мартышка по-детски зачмокала, но не проснулась. А может быть, проснулась и зач– мокала. Кто ее теперь разберет!..
Выйдя из детской, Гута заглянула в комнату к папане, включила свет. Папаня неподвижно сидел перед окном. То ли смотрел на мерцающие за стеклом звезды, то ли разговаривал с потусторонним миром. Гутино внимание ему не требовалось. Как и всегда – после смерти. В живые-то времена он и по заднице мог шлепнуть. Или за грудь ущипнуть. А потом посмеивался над свирепеющим от ревности Рэдом… Боже, как же давно эта бы– ло! Словно и не с нею вовсе… Теперь в невесткиных заботах папаня не нуждался, но она все-таки застелила ему постель. Как вчера, позавчера и неделю назад. А завтра утром уберет несмятые простыни в шкаф. Как вчера, позавчера и неделю на– зад…
Папаня и глазом не моргнул. Как вчера. Позавчера. И не– делю назад.
Гута выключила свет и вышла в коридор. Можно было укла– дываться в кровать, но она знала, что не уснет.
Рэдрик отсутствовал уже вторые сутки. Такое бывало с ним крайне редко и всегда означало, что «на рыбалке возникли некоторые осложнения». Понимай – нарвался на жаб.
И потому Гута не представляла себе, чего ей теперь ждать – то ли веселого шума подъехавшей машины и радостного стука гаражной двери, то ли жуткого телефонного звонка.
Не успела она спуститься на первый этаж, как звонок и в самом деле зазвонил. Но не телефонный – у входной двери.
Перед дверью мог быть кто угодно. Например, капитан Квотерблад со своими ооновцами и спешно оформленным ордером на обыск. Поэтому Гута посмотрела сквозь дверное стекло, не зажигая на крыльце света.
Молодой месяц освещал торчавшую на крыльце фигуру очень слабо, но и без него было понятно, что там не капитан Кво– терблад. Капитан Квотерблад не был толстым. Кроме того, ка– питан Квотерблад носил фуражку. Или – на худой конец – шля– пу-пирожок. А такое воронье пугало на голову напяливал лишь один-единственный человек в Хармонте.