Страница 28 из 55
Вот эта финансовая сторона жизни польской науки интересовала меня, угнетенную реалиями российской научной жизни, больше всего.
Стефан Гжибовски рассказал, что Комитет по научным исследованиям ввел своеобразную табель о рангах для всех научных учреждений страны, включая университетские и вузовские кафедры (каждая выступает как отдельное научное учреждение со своими счетами или, как мы бы сказали, со своим юридическим лицом). В этой табели ваш институт получает ранг А, В, С или Д.
Многие пединституты, а также отраслевые НИИ были отнесены Комитетом к типу Д. Это значит: ни копейки субсидии от государства, оно не считает ваш научный потенциал достойным сохранения. Вас никто не закрывает. Если речь идет о вузе, вы будете получать свои «дидактические» на каждого студента, но ни грошем больше. Если речь идет о НИИ — ваше право искать гранты, частных спонсоров, выкручиваться иным способом. Наконец, вы можете напрячься и на очередной аттестации доказать, что ваш научный потенциал вырос и вы вполне соответствуете рангу С. Но, с другой стороны, можете ничего не доказать и в конце концов институт просто прикроют.
Перейдя на уровень С, вы уже начинаете получать государственные субсидии на самое необходимое — так сказать, на выживание в научном качестве, но не более того. Вы сможете выписать необходимую специальную литературу, оплатить телефонные счета, обеспечить сотрудников хотя бы элементарными канцелярскими товарами.
Субсидии для научных учреждений ранга В в пять раз больше (именно в этом ранге кафедра русского языка Торуньского университета имени Коперника, которой заведует Стефан Гжибовски). Тут уже можно обзавестись компьютерами, выписывать литературу и журналы из- за рубежа, посылать сотрудников на конференции, принимать коллег у себя. Соответственно, ранг А позволяет еще больше. Этот ранг присвоен физическому факультету Университета имени Коперника с мировой репутацией, историческому факультету...
Все это — средства на «сохранение научного потенциала». А дальше каждый ищет гранты. Г ранты дает тот же Комитет научных исследований — на конкретные проекты, победившие на конкурсе. Гранты дают многочисленные зарубежные фонды — и на исследования, и на стажировки за рубежом. Гранты, наконец, в принципе могут давать отечественные частные предприятия, фирмы, банки, но это с ними происходит очень редко, поскольку налоговое законодательство не предусматривает никаких льгот при таком использовании средств.
Вот так выживает и живет польекая наука.
Высшее образование финансируется иначе: здесь дифференциация только начинается.
— У нас настоящий бум в высшем образовании,— говорит Гжибовски.— Во-первых, правительство решило, что лучше поощрять учебу, чем оплачивать безделие. Пособие по безработице вы можете получать не более года; обучение на дневных отделениях государственных вузов бесплатное, будете хорошо учиться — еще и стипендию получите, вполне достаточную, чтобы не было необходимости подрабатывать. А вуз получает от государства деньги за каждого студента. Кроме того, среди людей с высшим образованием безработных — меньше одного процента, тогда как в среднем они составляют 14 процентов. Тоже неплохой стимул учиться, верно? А если к этому прибавить демографический всплеск: в вузы пошло многочисленное поколение детей, рожденных в семидесятые годы,— то легко объяснить и высокие конкурсы, и переполненные вечерние и заочные отделения, где образование платное. И появление частных университетов: их уже около ста, образование в них платное, они, правда, чаще выпускают лицензиатов, а не магистров. А пединституты, представьте себе, в основном выжили, именно за счет студентов. Надо признать, они объективно оказались нужны: по числу людей с высшим образованием на десять тысяч населения социалистическая Польша занимала предпоследнее место в Европе. •
ИСТОРИЯ НАУКИ В ЛИЦАХ
Симон Шноль
Владимир Павлович Эфроимсон (1908-1989)
Осенью 1955 года вернулся из концлагеря мой друг и однокурсник Андрей Владимирович Трубецкой. Он был на каторге с осени 1949 года. Много часов рассказывал он о прошедших годах. Но начал он так: «Симон! Тебе передает привет от твоего отца Владимир Павлович Эфроимсон».
Мой отец умер в Калуге в 1940 году... В 1933 году он был арестован и отправлен в концлагерь. Владимир Павлович и отец познакомились, когда их много дней везли в арестантском вагоне на каторгу. Много позже Владимир Павлович сказал мне — никогда, ни до, ни после он не видел такого концентрата интеллекта в одном месте. Среди арестованных были историки, философы, экономисты, филологи, инженеры, математики. Отца арестовали после лекций в Политехническом музее (никуда не уйти мне от этого музея!). Лекции его были посвящены философии религии.
В лагере на Алтае они строили Чуйский тракт. Каторжная работа. Копали землю и возили ее в тачках. Был голод. Там они и пообещали друг другу: кто уцелеет, тот передаст привет семьям других. Эфроимсон запомнил, что у Эли Шноля двое сыновей и им нужно передать привет от отца. Отбыв первый срок, он вышел на свободу в 1936 году, успел сделать глубокие научные исследования, защитить кандидатскую диссертацию, пройти всю войну, окончить ее в чине старшего лейтенанта с орденами и защитить после войны докторскую диссертацию.
Он был арестован вторично и осужден в 1949 году за бесстрашную борьбу с Лысенко. В новом лагере в Джезказгане он услышал фамилию Шноль от Трубецкого. (Андрей говорил, что он многим, может быть, и тем, что выжил на каторге, обязан Владимиру Павловичу.) В 1955 году Эфроимсон снова был на свободе. Он мало мог рассказать мне об отце. Было поразительно, как вообще мог он помнить об обязательстве, взятом на себя более двадцати лет назад.
В последующие годы я неоднократно встречался с Владимиром Павловичем. А в последние годы его жизни, спохватившись, стал делать магнитофонные записи его рассказов.
В распределении по фракциям человеческой популяции В. П. Эфроимсон принадлежит к малочисленной группе героев. Его жизнь, как и жизнь других героев, вовсе не пример для всех остальных. Остальные, обычные люди, так жить не могут. Но знание жизни героев помогает и нам, обычным.
Эфроимсон, ученик Н. К. Кольцова и С. С. Четверикова, был выдающимся генетиком. Если бы ему дали работать! Его фундаментальная работа о грузе летальных мутаций в человеческой популяции, выполненная в 1932 году, так и не была полностью опубликована. Его труды по генетике шелкопряда были уничтожены. Он сумел после 1955 года заложить фундамент для развития медицинской генетики в нашей стране — он написал книги, по которым учились студенты.
Но главным делом его жизни после освобождения было исследование генетических и физиологических основ биосоциальных, интеллектуальных и психологических свойств личности. Этому посвящены написанные им несколько замечательных книг. Однако издать их ему не удалось. Борьба за их издание отнимала у него силы. Кто и как издаст их теперь, не ясно. Но со временем труды Эфроимсона ценности не утрачивают, а может быть, прибегая к поэзии, как вино, становятся ценнее...
В. П. Эфроимсон родился 21 ноября 1908 года. Семья жила в доме страхового общества «Россия» на Лубянке. В том самом (ныне перестроенном) доме, где потом разместились ЧеКа и НКВД. После первого ареста следователь кричал дерзкому арестанту: «Да знаете, где вы находитесь!» «Знаю,— отвечал В. П.,— я дома, а вы...».
В школе он чрезвычайно увлекся историей. Однако в 1925 году поступил на биологическое отделение физико-математического отделения Московского университета и «попал под влияние» Н. К. Кольцова и его сотрудников — классиков М. Завадовского, Г. Роскина и других. Генетика увлекла его на всю жизнь.
В 1929 году (об этом много сказано в других очерках) началось «приведение в порядок» естественных наук. Малообразованные, ускоренными темпами прошедшие «рабфаки», студенты, отобранные по признаку пролетарского происхождения, с революционным зловещим энтузиазмом включились в борьбу с «меньшевиствующим идеализмом». Они обвиняли в этом «изме» наиболее трудных для восприятия профессоров. В Ленинграде на страницах «Студенческой газеты» они травили выдающегося генетика Ю. А. Филипченко, в Москве — С. С. Четверикова.