Страница 23 из 108
В том же тексте жреческая каста, приравненная к Брахману —понятому здесь безлично, по аналогии с тем, что в христианстве считается влиянием Святого Духа —является хранительницей, связанной с фигурой матери или материнским лоном (йони) по отношению к воинской или царской касте. И это имеет особое значение. Царский тип представлен здесь в соответствии со своей ценностью мужского принципа, который превосходит, индивидуализирует, подчиняет и «триумфально» правит духовной силой, представляемой в образе матери и женщины. Мы уже указывали на древние традиции, связанные с царским саном, обретение которого происходит из-за брака с божественной женщиной, часто изображаемой как мать (переход к символу инцеста —отсюда египетскому фараону, в более широком контексте, давался титул «бык своей матери», о котором уже говорилось). И мы вновь приходим к тому же самому. Таким образом, даже когда обряд посвящения в сан считался необходимым, тем самым вовсе не устанавливалось и не признавалось подчинение царя священнической касте. После того, как исчезла раса существ, которые по своей природе были чем-то большим, чем просто людьми, царь до своего посвящения был просто «воином» —при условии, что он сам поднялся до чего-то высшего иными средствами. [234] Но в обряде посвящения царь не получает, а принимает власть, которую жреческий класс не обладает, а хранит; эта власть при этом переходит в «высшую форму», которой она не обладала ранее. Также в этом действии мужское и воинское качество посвящаемого освобождается и поднимается на высший уровень, [235] действуя затем в качестве оси или полюса священной силы. Именно поэтому выполняющий обряд жрец должен «почтить» царя, которого он посвятил в сан, в то время как последний, согласно тексту, должен относиться к брахману как к матери. Хотя в «Законах Ману» и утверждается приоритет брахманов, последние сравниваются с водой и камнем, в то время как кшатрии —с огнем и железом; признается, что «без брахмана не преуспевает кшатрий, без кшатрия не процветает брахман», а также «брахман считается корнем дхармы, кшатрий —ее вершиной» [236] .
Каким бы странным это ни казалось, эти идеи не были совершенно чужды и христианству. Согласно свидетельству Эгинхарда, после того, как Карл Великий был посвящен в сан и была произнесена формула «Августу Карлу, коронованному Богом, великому и миролюбивому императору римлян, долгой жизни и победы!», папа «простерся (adoravit) перед Карлом согласно обряду, установленному во времена древних императоров». [237] К этому можно добавить, что во время Карла Великого и Людовика Благочестивого, как и при христианских римских и византийских императорах, церковные соборы созывались (или утверждались) и возглавлялись монархом, которому епископы представляли свои выводы не только в вопросах дисциплины, но и в вопросах веры и доктрины, используя формулу «О государь и император! Пусть твоя мудрость добавит то, что отсутствует, поправит то, что неразумно, и так далее». [238] Это звучит почти что отзвуком древнего первенства и неоспоримого авторитета монарха перед жречеством, даже в вопросах мудрости. Изначальную традицию характеризует литургия власти. Не какой-нибудь язычник, а католический епископ Боссюэ объявил уже в нынешние времена, что правитель —это «образ Бога» на земле, и восклицал: «Вы божественны, хотя Вы подвержены смерти, и Ваша власть бессмертна!» [239] .
Когда же священническая каста в силу совершаемого ей посвящения царя в сан претендует на признание своего иерархического превосходства («меньший благословляется большим») [240] и требует подчиняться ей —а именно таковы были в Европе притязания церкви во время борьбы за инвеституру [241] —то это тождественно полноценной ереси, совершенному извращению традиционной истины. В действительности уже в темных доисторических веках мы можем обнаружить первые эпизоды конфликта между царской и жреческой властями, так как они обе претендовали на первенство, принадлежащее тому, что предшествовало им по времени и находилось на более высоком уровне. В противоположность общему мнению первоначальной мотивацией этого конфликта являлось вовсе не стремление к политической гегемонии: его корни, более или менее осознаваемые, лежат в двух противостоящих видах отношения к духовному. Согласно ставшей господствующей после разделения властей форме священник по определению всегда является интерпретатором и посредником божественного; каким бы могущественным он ни был, он всегда знает, что обращается к Богу как к господину. Напротив, священный царь чувствует, что он принадлежит к тому же роду, что и боги; он игнорирует чувство религиозного подчинения и не может не быть нетерпимым к любому притязанию на превосходство, выдвигаемому жречеством. Как бы то ни было, более поздние времена стали свидетелями возникновения форм антитрадиционной анархии, проявившейся в двух аспектах: или как царская власть, принимающая чисто светский характер и восстающая против духовного авторитета; или как духовность «лунного» характера, восстающая против духовности, воплощаемой монархами, все еще помнящими о своей древней функции. В обоих случаях на руинах традиционного мира утвердилась ересь. Первый путь ведет к политическому извращению, секуляризации идеи государства, разрушению всякой подлинной иерархии и в конечном счете —к современным иллюзорным и материалистическим формам мужественности и силы, которые в итоге будут сметены демонической одержимостью мира масс в его более или менее коллективистских формах. Второй путь разворачивается параллельно с первым; сначала он проявляется в пришествии «цивилизации Матери» с ее пантеистической духовностью, а позднее —через разнообразные варианты культовой, набожной религиозности.
Мы полагаем, что в Средние века развернулся последний великий эпизод вышеупомянутого конфликта между религиозным универсализмом, представленным церковью, и царственным идеалом, воплощенным, хотя и не без компромиссов, Священной Римской империей. Согласно последнему, император реально является «главой церкви» (caput ecclesiae) [242] —не в том смысле, что он узурпирует место главы священнической иерархии (папы), а в том, что только в своей императорской функции сила, несомая церковью и одушевляющая христианство, может осуществлять действенное отношение господства. «Мир, изображаемый как огромное единое целое, представленное церковью, воспринимался как комплекс, в котором отдельные его члены направляются согласно верховным указаниям императора, который в одно и то же время является главой и царства, и церкви». [243] Император, хотя и являвшийся таковым благодаря обряду инвеституры в Риме, следовавшим за другими инвеститурами, относящимся к его светскому аспекту германского князя, получал свое право и власть непосредственно от Бога и признавал над собой только Бога; следовательно, глава священнической иерархии, посвящавший императора в сан, логически мог играть только роль посредника; он не мог —согласно гибеллинскому идеалу —забрать посредством отлучения ту сверхъестественную силу, которой он уже наделил императора. [244]До григорианской интерпретации, извратившей саму суть древних символов, поддерживалась древняя традиция, согласно которой Империя всегда и везде сравнивалась с солнцем, а церковь —с луной. [245] С другой стороны, даже во времена своего наивысшего престижа церковь применяла к себе сущностно женский символизм матери по отношению к королю, который рассматривался в качестве ее сына. Здесь вновь проявляется определение из Упанишад (брахман как мать кшатрия), на сей раз вместе с идеалами господства гинекократической цивилизации (право матери и антигероическое подчинение ей сына). Впрочем, исходя из того, что уже было сказано, очевидно, что само принятие титула pontifex maximus главой христианской религии —папой —оказалось в большей или меньшей степени узурпацией, так как функция pontifex maximus изначально являлась царской функцией, функцией римского августа. Таким же образом символы, характеризующие папство —двойной ключ и корабль —были заимствованы из древнеримского культа Януса. Сама папская тиара соответствует сану, который не был ни религиозным, ни жреческим, а по своей сути инициатическим —сану «господина центра», повелителя «трех миров». Во всем этом можно ясно опознать искажение и противоправный сдвиг уровня, которые, хотя и случились скрытно, тем не менее реальны и свидетельствуют о значительном отклонении от чистого традиционного идеала.
[234]
В той же индийской традиции существует множество примеров царей, которые уже обладают духовным знанием, высшим по отношению к знанию брахманов, или в итоге добиваются его. Например, таков случай царя Джайвали, чье знание не было превзойдено ни одним жрецом: оно было заповедано только для воинской касты, чтобы «власть над всеми местами принадлежала в это время [только] кшатриям» (Шатапатха-брахмана, XIV, ix, 1, 11). В том же тексте (XI, vi, 2, 10; см. Бхагавад-гита, III, 20) говорится также о случае, когда царь Джанака путем аскезы достиг духовного совершенства; он же учит брахмана Яджнавалкью доктрине о трансцендентном «Я» (см. Брихадаранъяка-упанишада, IV, iii, 1 и далее).
[235]
Хотя при царском посвящении (раджасурья) используются те же формулы, что и при посвящении брахманов (Панчавинша-брахмана, XVIII, 10, 8), оно должно проводиться над кшатриями. Именно те качества, которыми обладают аристократ и воин —а не жрец в узком смысле —и которые, будучи интегрированными в сакральное, воспроизводят «солнечную» вершину духовности, являются основой того уже обсуждавшегося факта, что в высших традициях жрецы в высшем смысле этого слова избирались только из аристократических семей; и только для них было возможно посвящение и передача традиционного знания.
[236]
Законы Ману, Χ, 321-322; XI, 83-84.
[237]
См. N. D. Fustel de Coulanges, Les Transformations de la royalité pendant l'époque carolingie
[238]
См. N. D. Fustel de Coulanges, Les Tramformations, cit, pp. 524-5, 526, 293-3.Впрочем, можно вспомнить, что император Сигизмунд накануне Реформации созвал Констанцский собор, чтобы защититься от раскола и анархии, в которой погряз клир.
[239]
J. В. Bossuet, Oeuvres oratoires, IV, p. 362 (L. Rougier, Celse, Paris, 1925, p. 161).
[240]
Евреям, VII, 7. Это выражение Павла в иудейской традиции можно противопоставить символу Иакова, борющегося с ангелом, одолевающего его и заставляющего его благословить себя (Быт, ХХХ II, 25).
[241]
Борьба за инвеституру —конфликт между папским престолом и престолом Священной Римской империи в последней четверти XI века —первой четверти ХII века. С формальной юридической точки зрения заключался в борьбе за право назначать епископов и аббатов, в широком политическим аспекте являлся борьбой за верховенство власти в империи —прим. перев.
[242]
См. Liber de Lite, vol. II, pp. 536-537.
[243]
A. Solmi, Stato e Chiesa secondo gli scritti politici da Carlomagno al Con-cordato di Worms, Modena, 1901, pp. 156, 86. Впрочем, на протяжении всего существования Восточной Римской империи церковь всегда имела характер государственного института, зависящего от императора, который управлял ею почти как повелитель (см. Е. Loening, Geschichte des deutschen Kirchenrechts, Stratsburg, 1878, ν. II, pp. 3-5). Как мы увидим, начало этой священнической узурпации восходит к заявлениям папы Геласия I.
[244]
См. А. De Stefano, L'Idea impériale, cit., pp. 36-37, 57-58; E. Kantorowicz, Kaiser Friedrich II, cit., p. 519.
[245]
Также см. y Гугона из Флёри (De Regia Potestate, I, 13; Liber de Lite, vol. II, p. 482).