Страница 3 из 68
– Лучше взглянуть на место происшествия сейчас, до того как округа зашевелится.
– Сейчас? Посреди глухой ночи?!
Остановившись, виконт оглянулся:
– Считаешь, неблагоразумно с моей стороны бродить одному в потемках по округу Святой Екатерины?
Крякнув, Гибсон потянулся отцепить фонарь:
– Вот. Возьми хотя бы это.
– Спасибо, но мне свет не очень-то и нужен.
Крепче сжав дужку фонаря, Гибсон покаянно хмыкнул. Его друг славился как способностью видеть в темноте, так и невероятно острыми зрением и слухом.
– Да, тебе, полагаю, не нужен. Только, Девлин… будь осторожен. Что бы это ни было, дело мерзкое. Очень мерзкое.
* * * * * * * *
Старинный район Лондона тянулся вдоль северного берега Темзы, к востоку от древнего Тауэра. Этот лабиринт извилистых улочек, густонаселенных бараков и сумрачных дворов получил свое имя от больницы Святой Екатерины, находившейся в его центре.
Упомянутое заведение хоть и называлось больницей, но было не столько лечебным, сколько благотворительным, предназначенным для помощи беднякам. Как один из средневековых лондонских «свободных округов», район вокруг древних монастырских строений издавна давал приют мастеровым-чужестранцам, которые находили здесь защиту от могущественных городских гильдий. Но наряду с фламандскими бочарами, французскими ремесленниками и немецкими пивоварами сюда стекались воры и шлюхи, нищие и бродяги. Местечко было не из тех, где благоразумный горожанин прогуливается после наступления темноты, и Себастьян снова поймал себя на мысли, что, черт возьми, Пол Гибсон делал тут один холодной зимней ночью.
Или что делали в таком месте Дамион Пельтан и его неизвестная спутница.
Виконт шагал по темному, узкому переулку, держа руку на двуствольном пистолете в своем кармане. В морозной тишине гулким эхом отдавались его шаги, а органы чувств ловили малейший намек на движение или звук. Ветер стих, и с приближением ложной зари от кромки воды начинал подниматься туман, густой и скрадывающий. Через час эти улицы запрудят мелкие торговцы, подмастерья и мусорщики. Но пока здесь было спокойно и безлюдно.
Нужный проход отыскался достаточно легко, сразу за ободранной, закрытой ставнями бочарней.
Кошачий Лаз, как почти все улицы в этом районе, был слишком узким, чтобы иметь тротуар; ветхие, теснившиеся бараки и покосившиеся лавки вырастали прямо из обледенелых, истертых булыжников мостовой.
Себастьян почти сразу же углядел багровый мазок на углу прохода. Кровь женщины? Или Пельтана?
Присев на корточки рядом с пятном, он внимательно всмотрелся в месиво грязных отпечатков обуви и ледяной каши. Однако после Гибсона, констеблей и мужчин, помогавших отнести Пельтана и его раненую спутницу к хирургу, любые оставленные убийцей следы были безнадежно затоптаны и уничтожены.
Поднял голову на негромкое похрюкивание и обнаружил, что привлек внимание подсвинка, рывшегося по соседству в мусорной куче.
– Ну? – обратился к нему Себастьян. – Ты что-нибудь видел?
Поросенок хрюкнул и потрусил прочь.
Виконт задумчиво поднялся на ноги и, прищуривая глаза от сгущающегося тумана, всмотрелся в пустынную улочку. С этого места хорошо проглядывались массивные, покрытые пятнами копоти стены Тауэра, высящиеся на дальнем, западном конце улицы. В каком направлении шли Пельтан и неизвестная женщина? К относительно открытому участку вокруг древней средневековой крепости? Или на восток, вглубь муравейника темных, опасных закоулков и двориков?
Грязный боковой проход, в отличие от улочки, не был вымощен. Подмерзшая слякоть под высокими сапогами Себастьяна воняла отбросами, навозом и гниющими рыбьими головами. Несмотря на следы многих ног, ему удалось найти отпечаток тела убитого за грудой разбитых ящиков и бочонков.
Он присел на корточки, тщательно прочесывая взглядом прилегающий участок, подмечая брызги крови на ближнем ящике, клочок окровавленной ткани, втоптанный в грязь, беспорядочное месиво следов. Затем расширил круг поисков, высматривая хоть что-то – что угодно, способное дать подсказку, кто расправился с Дамионом Пельтаном.
А еще Себастьян искал сердце убитого.
Но не нашел.
Разочарованный, он вернулся взглядом к забрызганной кровью куче разбитых ящиков. Что за убийца вспарывает грудь своей жертве и уносит сердце? Безумец? Ответ казался очевидным. Но виконт знавал британских солдат, даже офицеров, которые, посмеиваясь, оставляли себе на память отрубленные пальцы и уши поверженных врагов. В конце концов, именно британцы и французы научили американских индейцев собирать скальпы.
Не с подобным ли случаем они столкнулись? С полусумасшедшим коллекционером военных трофеев? Этого нельзя исключать. Но сердце? Зачем убийце забирать сердце своей жертвы? Это могущественный символ многих вещей: любви, храбрости, самой жизни. Было ли похищение сердца Дамиона Пельтана символичным? Или здесь нечто другое, нечто более темное, более…
Злобное.
И Себастьяну вновь послышался шепоток воспоминаний, смутный и тревожный.
Он поспешно встал и уже поворачивался уходить, когда увидел это: четкий отпечаток обуви на сломанной деревянной планке, наполовину втоптанной в землю. Оттиск был неполным – только каблук и часть подошвы. Но смесь грязи и крови не позволяла ошибиться. След оставили явно после смерти Дамиона Пельтана.
Подняв деревяшку, так чтобы не смазать красноречивые кроваво-грязные очертания, виконт задумчиво уставился на отпечаток.
Вполне возможно, что владелец обуви прошел здесь в последние несколько часов и не имеет никакого отношения к убийству. Поэтому Себастьян принялся заново изучать путаницу следов в замусоренной жиже.
Поиски заняли некоторое время, но в итоге он обнаружил место, где поверх такого же отпечатка виднелась лунка от деревянной ноги. Следовательно, тот, кто оставил эти следы, побывал в проходе после убийства Пельтана, но явно перед Гибсоном.
Виконт снова перевел взгляд на планку в своих руках. Отпечаток обуви давал немного – уж точно недостаточно, чтобы определить убийцу. Но он заставил Себастьяна полностью пересмотреть все предположения о событиях роковой ночи, ибо невозможно было ошибиться, видя этот изгиб подошвы или модную форму тонкого, суженного каблука.
Это был след от женской туфельки.
ГЛАВА 4
В возрасте двенадцати лет Геро пришла к трем судьбоносным умозаключениям: во-первых, глупых мужчин на свете столько же, как и глупых женщин, если не больше; во-вторых, она ни в коем случае не станет скрывать собственный интеллект или познания в трусливой попытке соответствовать ожиданиям и предрассудкам общества; и в-третьих, поскольку законы Англии наделяют мужа той же властью в отношении жены, что и рабовладельца в отношении рабов, она никогда не выйдет замуж.
Однажды за ужином бунтарка высказала свое кредо вслух. Ее отец, лорд Чарльз Джарвис, продолжил жевать, словно ничего и не слышал, бабушка насмешливо фыркнула. Но ее мать, кроткая и немного полоумная леди Аннабель, горестно охнула: «Геро…»
За последующие годы критичное отношение баронской дочери к английскому обществу не ослабло. Несмотря на отвращение к кровавым крайностям французской революции, она не переставала восхищаться ее основными принципами, читала труды Мэри Уолстонкрафт и маркиза де Кондорсе и сама занялась публицистикой, направив свои исследовательские умения и мыслительные способности на борьбу с многочисленными несправедливостями, которые ежедневно наблюдала вокруг себя.
Радикальные взгляды Геро и теперь, по достижении двадцатишестилетнего возраста, оставались неизменными. Но ее решимость не выходить замуж пала жертвой некоего темноволосого, золотоглазого виконта, с тайнами в прошлом и опасным увлечением в настоящем.
Ребенок снова толкнулся, на этот раз так сильно, что у Геро перехватило дыхание. Отложив в сторону недописанную статью о рабочей бедноте Лондона, она подошла к окну гостиной, смотревшему на улицу. Меж высоких домов плыла туманная дымка, скрадывая ярко-красный шар восходящего солнца и приглушая звуки просыпающегося города. Отличное утро для хорошего галопа. К сожалению, в Гайд-парке не поскачешь галопом – тем более на девятом месяце беременности.