Страница 117 из 165
- Радуйся, Богополь! – провопили они, отчего парень вздрогнул. – Сын господень вошел в терем народа избранного! Благословляет его Элохим и приветствует! И да помилует он умму истинно верующих! И да придет царствие истины!
Где-то за стеной провыли нечто похожее женские голоса. Это благословляли Хону, невесту возлюбленного сына господа. Юла отвели в баню. Там он вымылся и получил новую одежда: нижнее белье, бледно-серые льняные штаны и рубаху, а также широкие кожаные башмаки.
После бани парня отвели в трапезную на второй этаж. Там за широким деревянным столом его ждал Авраам Шестой.
- Здесь со мной ты разделишь пищу, - сказал патриарх, - в первый и последний раз. За стеной, в женской половине твоя невеста в первый и последний раз разделит пищу с возлюбленной женой моей, Сарой Девятой Праведницей. Потом вы будете вкушать в общей трапезной.
Пока архиерей говорил, послушники с темной радостью в глазах накрывали на стол. Юл поймал себя на том, как точно он подобрал словосочетание по отношению к слугам господним: «темная радость». Да, именно так. Не было в них бесшабашности Хоны или глуповатого озорства друга Темерки из Забытой деревни. Не походили они ни на байкеров, ни на односельчан. Они будто бы светились счастьем, но не таким, как у обычных людей. Это был какой-то сумеречный огонь, противоестественный, способный согреть лишь убогого и слабого духом, отказавшегося от собственной судьбы и боящегося настоящей жизни. Это была трусливая радость кастрированного жеребца, знающего, что его уже никогда не будет мучить запах кобылы, а будет лишь покой и еда за верную службу и упорную работу на хозяина. За него все уже решено другими, а это ведь тоже своеобразное счастье, быть свободным от ответственности.
Юл съел похлебку из неизвестного ему злака и большую куриную ножку, на третье служки подали компот из сухофруктов. По правде сказать, он уже давно так сытно не обедал. Парень делал вид, что слушает проповедь Авраама Шестого с повышенным вниманием, и все время молчал, однако любопытство взяло верх, и Юл в паузе между речами пастыря осмелился вставить вопрос:
- Позвольте смиренно спросить, отец Авраам, - на слове «смиренно» младший правнук сделал ненавязчивое ударение.
- Конечно, сын мой, - сказал пастырь.
- А из чего был сделан суп? Я никогда не пробовал столь вкусного блюда.
- Из риса, - ответил архиерей и губы его растянулись в покровительственной улыбке, - твое племя, заблудшее в язычестве своем и сатанинских кознях, не знает сей благостной культуры. Ты видел ее, когда мы проезжали мимо реки. По воле всемогущего Элохима рис любит воду, и потому мы выращиваем его возле самого берега.
Очевидно, Авраам Шестой просто обожал со снисхождением наставлять грешников на истинный путь. Что ж, это не так уж и плохо. Юл нащупал стратегию поведения в отношении безумного праведника. Он будет кроток как овца и, изображая несмышленого дурачка, изредка задавать вопросы. Даже если младший правнук спросит что-то неудобное, всегда можно свалить на глупость и недавнее языческое прошлое.
Ближе к вечеру две процессии, мужская и женская, покинули терем господень и с песнопениями, славящими Элохима, направились разными путями к куполообразной постройке. Здание, очевидно возведенное еще до Великой погибели, казалось уменьшенной копией баггерского храма, в котором Юл и Хона переночевали в Новочеке.
Соединившись, процессии остановились перед домом молитв. Так обозвал здание архиерей. Пастырь поднялся по ступеням крыльца к воротам в виде вытянутой арки, вознес руки и певуче провозгласил:
- Мы взываем к всемогущему Элохиму осветить наши сердца для истины, даровать нам благословение в этом мире и в новый судный день. Радуйся, Богополь! Радуйся! Ибо всевышний через сына господня и невесту его дарует народу избранному процветание и изобилие в грядущие времена!
Толпа, совершенно разношерстная, состоящая из воинов в кольчугах, послушников в рубахах до колен, женщин в платках и длинных черных и серых юбках, простолюдинов, одетых в рванье, босоногой ребятни, повторяла каждое слово изреченное архиереем. И весь этот молебенный гул отражался жутким многоголосым эхом в душе Юла, резонировал и заставлял сердце сжиматься, сморщиваться под воздействием темной непонятной силы, которая требовала лишь одного: безусловного признания своей власти и правоты.
Наконец, мучения окончились. Авраам Шестой подозвал к себе Юла, положил ладонь на лоб юноши, благословил и нарек Исааком. Затем сделал то же самое с Хоной, назвав ее Ревекой. У невесты, одетой в бледно-серое платье, на лбу чернела повязка с двумя платками, один из которых был сзади и закрывал волосы, а другой, пришитый лишь по краям, ниспадал на лицо. Если бы не горящие ненавистью серые глаза в прорези, Юл и не узнал бы свою подругу.
Пастырь спросил, согласен ли отрок Исаак взять в жены отроковицу Ревеку. Юл кивнул. У Хоны согласия никто не спрашивал. Авраам Шестой просто удостоверился, счастлива ли она, что выходит замуж.
- Да, - ответила байкерша, голос ее предательски дрогнул.
Тогда, прочитав брачную молитву и пожелав молодым зачать первенца до следующей весны, архиерей обратился к пастве.
- Да возрадуется святой Богополь, город истины и народа избранного, центр мира и отрада вселенной! Волею всемогущего Элохима, наша умма получила благословение на новую отсрочку судного дня через обретенного сто первого сына божьего и его жену! Мы есть оплот нашего господа! И когда род человеческий прогневал Элохима, он наслал болезнь на грешную землю. Мы же, народ избранный, не были поражены яростью всемилостивого! Разве это не доказательство его любви к нам?
- Воистину так! – провыла паства.