Страница 8 из 101
В год, когда слегла бабуля, начальство наконец-то оценило заслуги Крапивиной и перевело ее в другой городок на должность второго секретаря райкома партии. И хотя особо теплые отношения за годы совместной жизни между свекровью и невесткой так и не сложились, пожилую больную женщину Антонина Степановна не бросила, забрала с собой и ухаживала за ней до конца: больше года стирала изгаженные простыни, варила каши и при этом на ее лице не было заметно ни брезгливости, ни чрезмерного сострадания. Лишь сосредоточенность. Надо так надо — словно это было очередным заданием партии.
Так же сдержанно она воспитывала и своих детей: никакой лишней ласки, никакой жалости, минимум разговоров и никаких послаблений ни в чем. Возможно, сказывался недостаток тепла, полученного ею самой в детстве, возможно, что-то еще, но если бы не бабушка, скорее всего со временем Тамара точно так же воспитывала бы и собственного сына. Хотя кто знает? Ведь выросла же вместе с мамой в одном детдоме ее старшая сестра — добрая и мягкая тетя Аня, баловавшая и любившая свою племянницу до безумия!
Тем не менее многие из качеств перешли Тамаре от мамы с генами. Вот только открыла в себе некоторые из них она гораздо позже, после того как дала почувствовать матери, что в состоянии сама принимать решения и отвечать за свои поступки. Именно тогда образовавшаяся в детстве трещина непонимания между матерью и дочерью показала всю свою глубину. А ведь чисто по-детски ее еще долго тянуло домой…
С тем, что выросшая дочь обладает не менее сильным и властным характером и, в отличие от отца, может не только дать ей отпор, но и сама решать, как строить свою жизнь, мать, похоже, так и не смогла смириться. Даже после того, как им удалось построить шаткий мостик над разделявшей их пропастью и они снова стали общаться…
— …Да, мама, добралась нормально и все у меня в порядке, — кратко отчиталась Тамара. Обе они давно согласились с такими дежурными фразами в общении, хотя, если честно, и матери, и дочери после таких звонков становилось спокойнее: слава Богу, живы и здоровы. — Я сама тебе перезвоню. У меня батарейка садится, целую, — как могла, смягчила она быстрое окончание разговора.
«Сколько бы ни прошло лет, чего бы я ни достигла в этой жизни, видимо, она никогда не сможет мне простить, что я пошла поперек ее воли, — грустно констатировала Тамара. — Видно, нам так и не понять друг друга, как мне не понять того, по какой такой великой любви они с папой поженились. А в итоге и себе, и другим жизнь испортили».
— Инка, это снова я, — соединилась она с подругой. — Да, уже в отеле… Нормальный номер. Комната, правда, небольшая, но все удобства на месте. Меня предупреждали, что в центре города почти все отели крохотные. Сейчас скажу, — и, взглянув на разложенные на столе карту города и другие мелочи, что могли бы пригодиться постояльцам, прочитала название гостиницы.
— Я знаю, где это! Рядом с Вандомской площадью! — воскликнула подружка. — Там недалеко еще знаменитый отель «Ритц»!
— Ну, на «Ритц» я не претендую, мне эта чопорность ни к чему…
— Я не о том, — перебила ее Инночка. — Я сейчас в автобусе, группу отвожу, потом сяду в метро и минут через сорок буду около твоего отеля.
— Ин, ты лучше скажи, в какую сторону выйти тебе навстречу: не хочется сорок минут сидеть на месте.
— Хорошо, — слегка поколебавшись, согласилась та. — Тогда на площади у «Гранд-опера». Выйдешь из отеля, сразу налево и на первом же перекрестке — направо. Пойдешь вперед через площадь с колонной — ее ствол украшен спиралью барельефов. Кстати, отлиты из бронзы тысячи двести пушек, захваченных под Аустерлицем! Короче, идешь прямо, прямо, никуда не сворачиваешь и выходишь на площадь. Найдешь ближайший выход метро, стой и жди. Если я вдруг задержусь — позвоню.
— Ты мне не звони, я телефон хочу отключить. Сережка с одноклассниками в походе, с мамой поговорила, а от всех остальных хочу спрятаться денька на три. Устала.
— Неужели так достали? — посочувствовала Инна.
— Достали, — хмыкнула Тамара. — И где ж ты таких словечек здесь, в Париже, набралась?
— Том, да у меня дважды в неделю русскоязычная группа! Весь спектр общества, со всего постсоветского пространства. Так что кто-кто, а я тебе такую лексику могу выдать, какой ты в своем Минске и не слыхивала! Отвечай, достали?
— Достали, — рассмеялась Тамара. — Да только я привыкла, иммунитет выработала, но об этом позже… Я минут через десять выйду, надеюсь, не заблужусь. Интересно, мы с тобой узнаем друг друга?
— Да я тебя, дорогая, из миллиона узнаю! Все, до встречи!
Взглянув на телефон, Тамара вздохнула, но первоначального решения засунуть его куда подальше не поменяла — отключила и оставила лежать на столе. «Проклятая труба! — посетовала она, запирая дверь. — Привыкаешь — ни жить, ни дышать без нее не можешь!»
…Одним из главных условий спокойной студенческой жизни для Тамары были звонки домой. Дважды в неделю. Стоило ей пропустить день, как мать тут же начинала разыскивать ее через деканат, и тогда приходилось отчитываться за свою необязательность перед куратором. Поначалу от нее требовали еще и писем, но под предлогом того, что совершенно не хватает времени, от них удалось отвертеться.
Времени же действительно не было. Точнее, его, как всегда, было ровно двадцать четыре часа в сутки, но этого катастрофически не хватало! Ведь кроме обязательных предметов первокурсникам приходилось усваивать самую важную науку — выживания. Что конспектировать, что — нет, что учить, что — не обязательно, какую пару можно проспать, а на которой необходимо быть всенепременно, чтобы не пришлось решать другую проблему — где достать оправдательную справку за пропущенные занятия.
Общежитие — отдельная наука: как незаметно прошмыгнуть мимо всевидящего ока вахтерши, если проспал, где найти укромное место для электроплитки и электрочайника… А чего стоила система оповещения при появлении на этажах декана или комендантши! Все это напоминало курс молодого бойца, который в обязательном порядке проходил каждый.
Тогда Тамаре казалось, что она никогда в жизни не выспится. Опьяненные новой, взрослой жизнью, первокурсники не умели толком организовать время — гуляли, веселились, бесконечно заглядывали друг к другу в гости и лишь к полуночи вспоминали о домашнем задании. А это черчение, начерталка, химия, высшая математика! Так что спать ложились в три-четыре утра, от чего, естественно, частенько страдала первая пара. Ну невозможно было разлепить веки! Иногда этому помогала проверка членов студсовета, и все же, несмотря на страх быть застуканным в кровати, желание поспать часто пересиливало.
Но Тамары в первом семестре это не касалось, и она изо всех сил старалась превратиться из правильной школьницы в правильную студентку. Даже если доводилось прикорнуть лишь на рассвете, невероятным усилием воли она заставляла себя встать и идти в институт. Тем более что там ее ждала подружка, у которой дома были четыре всевидящих ока, хорошо знавшие ее расписание занятий.
Но к концу семестра они, как и другие, стали писать лекции по очереди под копирку. Экономия сил и времени позволяла заняться более важными делами. Крапивина, например, могла подремать с открытыми глазами, Рождественская — строчить письма или сочинять стихи, к тому же обе переписывали друг у дружки домашнее задание: Тамара — конспекты первоисточников по истории КПСС, а Инна — задачки по высшей математике, которую терпеть не могла.
Ближе к сессии пришлось часами просиживать в библиотеке или чертежном зале, и они с завистью посматривали в сторону общежитий пединститута, из окон которых постоянно гремела музыка. По твердому убеждению студентов-технарей, соседи-гуманитарии просто дурели от безделья.
Под благовидным предлогом подготовки к занятиям Рождественская засиживалась в комнате у подруги допоздна и постепенно перетащила к ней большую часть конспектов и учебников. А так как они оставались душой сложившегося в колхозе коллектива, учиться удавалось не всегда: в комнату площадью двенадцать квадратных метров иногда набивалось столько студентов, что Тамарина соседка Лена Яблонская совершенно справедливо начинала возмущаться.