Страница 10 из 17
— Я никогда не видела рядом с тобой женщин.
— Может, у меня другая сексуальная ориентация. Она снова приникла к Широкову.
— Нет. Я бы это почувствовала.
— Позволь мне встать, — попросил Широков.
Он спихнул ее с коленей и отошел в угол, налил себе из красивого графина.
— Так что тебе надо?
— А ты обещаешь сделать, что я попрошу?
— Сначала попроси.
— Убей Павлова, — попросила Илзе.
Широков поперхнулся виски.
— Это же сейчас просто, — сказала Илзе. — Все подумают, что убили из-за денег.
Широков подошел к креслу.
— Погоди-ка… — Он сел, попытался осмыслить услышанное. — Ты хочешь, чтобы я убил твоего мужа и моего лучшего друга?
— Ну, да, — подтвердила Илзе. — Если он умрет, я не буду претендовать на основной капитал. Все достанется тебе.
— Это здорово, — обрадовался Широков. — Но как ты это себе представляешь? Нож, пистолет, яд? Что ты предпочитаешь?
— Зачем? — искренне удивилась Илзе. — Есть люди, которые это делают так, что никто не узнает.
— В самом деле? — удивился Широков.
— Да.
— Ну, тогда, конечно, все в порядке. А почему ты обратилась ко мне?
— Я хотела к Егорову, но его убили, а больше мне не к кому. Я бы это сделала сама, но у меня не хватает духу. Значит, договорились?
— Есть одна маленькая проблема, девочка.
— Какая?
— Дело в том, что я не убиваю друзей.
Илзе посмотрела на него и поняла вдруг, как глупо, как наивно было обращаться к Широкову с подобной просьбой. Но обида и ненависть жгли ей сердце, лишая разума. Она заплакала.
— Но что мне делать? Убить себя?
Широкову стало не по себе.
— Упаси Бог, Илзе, успокойся. Этот безумный бред, я могу отнести сугубо на счет твоего психического, — он подобрал слово, — утомления. Езжай домой, отдохни. Может, все рассосется само собой.
— Не рассосется. Ты же понимаешь, Широков, так дальше продолжаться не может.
— Не понимаю.
— Понимаешь. Он ненавидит меня, совсем сбесился. Даже фашисты так изощренно, садистки не издевались над партизанами.
— Как? — удивился Широков.
— Он играет Бетховена!
Широков растерялся.
— Подумаешь, Бетховен.
— Пожалуйста, Широков, сделай что-нибудь! А я тебе тебе за это все, что ты хочешь, сделаю! — Илзе упала на колени, напомнив ему даму под вуалью. — Он погладил ее по голове.
— Этого не надо. Я, естественно, не могу тебе обещать, что сделаю то, что ты требуешь. Но я обещаю подумать…
— Подумай, Широков, пожалуйста! — … подумать, — продолжал Широков, — как исправить положение.
— Его можно исправить только одним способом.
— Я же сказал — обещаю подумать.
Далеко в глубине лифтовой шахты вспыхивала звезда электросварки. Рабочий в защитной маске сваривал на дне арматуру. Конструкция представляла собою решетку приваренными к ней остро заточенными стальными прутьями, остриями вверх. Рабочий снял маску. Острый клин света осветил лицо Левко.
На девять дней Червонцу устроили фуршет в «Вертепе». Бежин был грустен, соответственно событию, синяк под глазом был аккуратно запудрен. Вокруг ходили незнакомые люди, выпивали, закусывали, разговаривали и улыбались. Он разыскал среди них Илзе. Она обернулась, почувствовав его взгляд, нахмурилась, пытаясь разглядеть его издалека.
— Ты что такой хмурый? — спросил Широков.
— Поминки, же. Вхожу в предлагаемые обстоятельства. Если надо, я даже заплакать могу. — По лицу его покатились крупные слезы.
Широков поморщился.
— Не надо системы Станиславского, здесь другие законы.
— Чему они радуются? — спросил Бежин. — Человек ведь умер.
— Не человек, а бизнесмен, — поправил Широков. — С нашим братом это случается регулярно. Так что нет причины для безутешной скорби. Зато поминки — единственный повод свести людей, готовых в иных предлагаемых обстоятельствах перегрызть друг другу глотки.
— Можно не рыдать, — заметил Бежин, — но зачем смеяться? Любой может оказаться на его месте.
— Вот они и радуются, что не оказались на его месте.
— Полный Беккет, — обозначил Бежин.
— Что? — не расслышал Широков.
— Я говорю, полный привет. Театр абсурда.
Внимание Бежина привлек невысокий мужчина в скромном костюме. Печальное выражение лица выделяло его среди веселой толпы.
— Кто это? — спросил Бежин.
— Кажется из бюро доставки, — сказал Широков. — Неживых развозит.
— Мертвых? — удивился Бежин.
— Ну, да. Многие к концу поминок так наскорбятся, что за руль сесть не смогут. Вот он их и развозит по домам.
Широков указал на отдельную группу людей, стоящих ближе к выходу.
— А вот и те, ради кого мы здесь.
— Надо подойти?
— Нет. Если они сами подойдут, поговоришь о погоде. А если нет, просто многозначительно кивнешь. Они тоже не заинтересованы афишировать сделку.
Люди из группы одновременно, словно стадо коров, повернули головы в их сторону. Бежин важно кивнул. Удовлетворенно переглянувшись и перебросившись тайными словами они потянулись к выходу. Илзе снова оглянулась. Вокруг было много особ женского пола, но ошибиться она не могла — муж смотрел только на нее. Смотрел забытым взглядом с заботой и любовью, и фикса ни разу не блеснула. После ухода чужаков атмосфера сделалась еще более интимной. Послышался смех, появилась музыка. Пианист и кудрявый еврей-скрипач принялись было исполнять Шуберта, но их быстро поправили. Скрипач, пританцовывая, заиграл чисто блатную попсу, так любимую покойником. Бежин поглядел на Илзе.
— Я подойду к ней.
— К кому? — не понял Широков.
— К Илзе.
— Зачем? — удивился Широков.
— Она одна.
— Она привыкла. Впрочем, как хочешь.
Бежин пошел к Илзе, но по дороге его перехватила знакомая дама. Сегодня она была без вуали, в легком канареечном платье.
— Привет, котик. Ты не забыл, что обещал мне конский кнут? — спросила она, закатывая в вожделении глаза.
Бежин растерялся.
— Тебе он больше не понадобится, крошка, — пришел на выручку Широков.
— Почему? — У твоего ахалтекинца обнаружили сап, — серьезно объяснил Широков.
Она разинула рот.
— Чего?
— Иди, иди, милая. — Широков подтолкнул ее в спину. — Я пришлю тебе ветеринара. — Он обернулся к Илзе. — Сап практически неизлечим.
— У лошадей тоже бывают неизлечимые болезни? — удивилась Илзе.
— Строго говоря, можно попытаться спасти. Но проще пристрелить. — Он распахнул объятья и двинулся навстречу входящему в клуб грузину. — Ираклий, дорогой!
Илзе и Бежин остались наедине. Стало понятно, что поминки удались. В центре зала заплясали лезгинку, которую так любил усопший. Остальные, сомкнувшись в круг хлопали в ладоши и подбадривали танцоров гортанными кавказскими возгласами. Бежин заботливо тронул Илзе за локоть.
— Устала?
Губы Илзе скривила насмешливая улыбка.
— Ты так вдохновенно лжешь, Павлов, что я почти готова поверить.
— Я вру? Мы с тобой даже не разговаривали.
— Чтобы врать, совсем необязательно разговаривать. — Илзе вздохнула.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Бежин.
— Нормально. А ты не заболел?
— Почему?
— Я не припомню, когда ты волновался о моем здоровье.
— Хочешь, уйдем отсюда?
Илзе сняла очки, заглянула к нему в глаза.
— Это невозможно.
Бежин не понял, что ответ предназначался не ему.
— Почему?
— Неприлично, — ответила ему Илзе.
— А плясать на поминках прилично?
— Вполне. Прилично также закатиться с поминок в бордель до утра. А уходить домой с собственной женой не принято.
— А мы потихонечку. Водителя и охрану беспокоить не будем, машина останется на месте. Никто не заметит.
— Ты это серьезно, Павлов? — Илзе недоверчиво глядела на мужа. — С чего это вдруг?
— Я тоже устал от скорби, — объяснил Бежин.
Мэтр пристально следил за тем, как они выходят. Бежин подмигнул ему.