Страница 7 из 99
Эва немедленно оказалась рядом.
— А ну, кто больше? Давай померимся, — предложила она и, шутя отталкивая от земли свое легкое тело, стала громко считать.
При счете «шесть» я с трудом разогнул локти, руки мои дрожали. Чтобы отжаться седьмой раз, пришлось собрать всю свою силу воли, на восьмой же, едва оттолкнувшись, я почувствовал, что суставы мои вот-вот вывернутся, и, обессиленный, плюхнулся на живот.
— Десять… одиннадцать… двенадцать… — досчитала Эва и тоже остановилась.
— И тут я тебя обошла! — С этими словами она сцепила руки над головой и покатилась по склону, выкрикивая прерывистым голосом, умолкавшим, когда лицо ее поворачивалось к траве:
— Неси… сюда… мяч… — все быстрее катилась она. — Еще… по…бро…са…ем…
Потом, запыхавшись, вскочила на ноги и, отряхивая юбчонку, недовольно прикрикнула:
— Ну, скорей же!..
— Не могу, я устал! — решительно заявил я, надеясь, что она успокоится, но девчонка язвительно рассмеялась:
— Что, уморился? Эх ты, слизняк! Эх ты, баба!
Кровь бросилась мне в лицо.
— А ты… ты уродина! — в бешенстве заорал я. — И мать твоя тоже уродина!
Она застыла как вкопанная, лицо ее приняло жесткое выражение; пригвоздив меня взглядом к земле, она медленными, размеренными шагами двинулась в мою сторону с таким видом, словно была совершенно уверена, что мне от нее никуда не деться и я буду безропотно ждать ее приближения.
— Что, что, что? — шипела она при этом.
Я не видел перед собой ничего, кроме ее устрашающих глаз. Во мне клокотала бессильная злость. На траве, поблизости от меня, лежал ее пестрый, в горошек, мяч. Я поднял его и крикнул еще раз:
— И мать твоя тоже уродина!
— Как ты назвал мою маму?
Я отступил, размахнулся и что было сил швырнул ей в лицо мячом. В последний момент она заслонила глаза рукой, но это не помогло. Она пошатнулась и в ярости бросилась на меня.
— Ах ты, скотина! Дерьмо! — вопила девчонка.
Повернувшись, я кинулся со всех ног к забору, продрался через кусты и шмыгнул было в лаз, но рубашка моя зацепилась за проволоку, и, как я ни дергал ее, как ни крутился, все было бесполезно. Она подбежала, я уже слышал ее отвратительное посапывание — и рванулся, оставив на проволоке здоровый лоскут полотна. По инерции меня пронесло до самого корта, там я остановился и посмотрел назад. Перегнувшись через ограду, девчонка кричала мне тоненьким голоском:
— Вот увидишь, я все расскажу отцу! Он тебя арестует! Он тебя арестует!
9
Дверца машины хлопнула в этот день раньше обычного, и по бетонной дорожке застучали поспешные шаги матери. Я, еще не отделавшись от испуга, лежал ничком на кровати. Шаги ее звучали все ближе, но я не спешил открывать ей. Мать дошла уже до моего окна, ее тень проплыла сперва по одной, затем по другой его створке.
Рука моя шевельнулась, я хотел было встать, побежать ей навстречу, расплакаться или молча прижаться к ней головой и обо всем рассказать — о Сидике, о своих страхах, о том, как я целовался, — но разум велел мне лежать спокойно. Все равно ведь она войдет! Присядет ко мне на кровать, обнимет за плечи и, притянув к себе, спросит: «Что с тобой происходит, Дюрика?»
Но вот звякнул замок, дверь захлопнулась, и послышался голос матери.
— Мы сегодня идем на прием, — торопливо сказала она Сидике, — к ужину нас не ждите!
И вдруг из уст Сидике я уловил свое имя, в глазах у меня потемнело, внутри что-то оборвалось, будто кто-то железной рукой ударил меня под ложечку.
Стало тихо. Я тоже боялся пошевелиться. За воротами сада монотонно урчал мотор. В ванной хлынула из крана вода и неровной струей забарабанила по эмали. Затем мать возилась в спальне. Наконец она заглянула ко мне и, бесшумно приблизившись к кровати, тихонько спросила:
— Ты спишь?
— Нет, — сказал я с деланным равнодушием в голосе.
— Тогда почему лежишь? — уже громко спросила она.
— Просто так.
— Голова болит?
— Нет.
— Ну ладно, захочешь — потом расскажешь. Меня дядя Шани ждет у ворот. Нас с отцом на прием пригласили. Я понял, что теперь ей уже ничего не расскажешь. И поднял глаза. Она была в темно-синем костюме и белой блузке.
— Посиди хоть чуть-чуть! — взмолился я. Мать нервно присела на край кровати, погладила мои волосы и спросила опять:
— Что с тобой?
— Ты такая красивая, я тебя так люблю! — вырвалось у меня, и я ткнулся ей головой в плечо. Она обняла мою голову, глянула на часы и вскочила.
— Надо бежать! Еще опоздаю, меня там отец ждет. А Сидике, между прочим, жалуется, что ты чечевицу не ешь!
— Врет она.
— Ты как это разговариваешь?
— Как умею.
— Еще не хватало мне твои дерзости слушать!
— Ну, присядь еще на минутку, — опять заканючил я.
— Да пойми же ты, я опаздываю!
— Ты все время опаздываешь, все время куда-то несешься! — На это ответить ей было нечего, она только попрощалась и, обернувшись в дверях, сказала:
— Пожалуйста, слушайся Сидике и доешь чечевицу!
Дверь закрылась. Под окном, а затем по дорожке сада простучали ее каблучки. Дядя Шани нажал на газ, и машина, взревев мотором, отъехала.
10
Я вышел в кухню и сел неподалеку от Сидике. Наклонившись над раковиной, она мыла посуду. Маленький крестик, свисавший на золотой цепочке, покачивался в такт движениям ее рук. На меня она не смотрела, продолжала отдраивать дно пригоревшей кастрюли. От резких движений длинная темная коса ее то и дело сползала на грудь, она испуганно встряхивала головой, и коса отлетала за спину.
— Ты что, в бога веришь? — поинтересовался я.
Сидике шаркнула еще раз-другой по дну кастрюли, потом опустила руки и, прислонившись к краю умывальника, пугливо уставилась на меня.
— Н-нет… — сказала она, заикаясь.
— Тогда зачем же ты крестик на шее носишь? — торжествующе спросил я.
— Мне его матушка подарила на конфирмацию.
— Ну а зачем же ты носишь его, если в бога не веришь? — не отступал я.
Она не ответила и принялась опять за кастрюлю.
— Вот видишь значок Ленина? Если бы я коммунистом не был, я бы его не носил.
— Неужто и ты коммунист? — удивилась она.
— А как же! — ответил я с гордостью. — В том и разница между нами, что ты верующая, а мы коммунисты. Да признавайся уж, что ты верующая… я тоже, если ты хочешь знать, закон божий учил.
Она подняла на меня глаза, и я заметил в них удивленный вопрос: «А что, разве и коммунисты должны изучать закон божий?»
— Потому что тогда это было еще обязательно, — пояснил я.
Наступило молчание. Меня раздражало, что мне не к чему больше придраться, и немного спустя я опять спросил у нее, но уже утвердительным голосом:
— Так, значит, ты веришь в бога.
— Да, — ответила Сидике и гордо вскинула голову.
Я обрадовался такому ответу и тут же накинулся на нее:
— Тогда зачем же ты ябедничаешь?!
— Я?
— И лжешь к тому же.
— Я не лгу, этого не бывало.
— А кто же тогда сказал матери, что я не ел чечевицу? Я ведь ел! Значит, ты солгала.
— Я это потому сказала, что ты только поковырялся в тарелке и бросил.
— Все равно зачем лжешь? Разве боженька твой тебе это не запрещает?
Она судорожно сглотнула, не зная, что мне ответить. В кухню шаркающей походкой вошла бабка и, подперев сложенными руками свою могучую грудь, остановилась около Сидике.
— Как управитесь, милочка, возьметесь белье гладить, — сказала она.
— Меня барыня на сегодняшний вечер освободила, потому что я в воскресенье понадоблюсь, будут гости…
Бабка бросила на нее разгневанный взгляд, и не думая сдавать позиций.
— Во-первых, она не барыня, сколько раз можно вам говорить? Во-вторых, выходной вы получите завтра, а сегодня нужно погладить белье.
— Я не против, я вовсе не потому сказала, — оправдывалась Сидике, — просто такое мне указание было…