Страница 18 из 99
Балог дрожал. И лягушки не квакали, а он так привык к этому звуку.
«Аладара больше не будет дома, сегодня его первая ночь на кладбище».
Он встал и прислонился к стене. Ему вдруг показалось, что Аладару лучше под землей, чем ему, Балогу, на земле. Он уже не смотрел на звезды. Между тем небо как будто прояснилось, ветер улегся, светила луна. Откуда-то с другого конца деревни доносилась песня.
Он пытался понять, что пугает его так сильно. Деревья, ветер, звезды? Или просто он никак не может взять в толк, что остался один, что вслед за Аладаром когда-нибудь придет и его черед?
Он не знал, что ему делать со своими мыслями и ощущениями, и заснул, чувствуя себя совершенно беспомощным.
Выходит, он до сих пор все помнит. «Хотя как не помнить, еще и двух месяцев не прошло».
Он встал и вышел в коридор.
— Закурим? — спросил пожилой седоватый мужчина, стоявший у окна. — Прямо не верится, что домой еду. Сын небось уже на станции ждет. Сынок мой. Целую неделю один сидит, а ведь он у меня школьник.
— А мать?
— Умерла летом. Летом. Я дом построил, а она умерла. Я работаю, а мальчонка сидит один в новом доме. Вот у меня фотография, взгляните.
Он достал потрепанный пластиковый бумажник. На Михая Балога взглянуло размытое детское личико.
— Маленький еще, — сказал он.
— Да. Маленький. В пятом классе. В шестой пойдет. Он у меня голубцы любит. Я ему по воскресеньям готовлю, а он потом ест всю неделю. Хотя он и сам уже готовить наловчился. Без матери жить… такое дело…
— Маленький он, не страшно одному?
— У него собака, она всю ночь при нем.
— Понятно, — сказал Балог как бы про себя.
Седоватый наконец дал ему закурить. Звякнула табакерка. Седоватый провел по ней кончиками пальцев, подул на нее и сунул в задний карман брюк. Глубоко затянулся и повернулся к Балогу.
— Только и осталось, что покурить. Кабы не это…
Михай Балог кивнул. Оба разом взглянули на сигареты. Балог держал свою, как всегда, горящим концом к ладони. Руку он прятал за спину, чтобы никто из проходивших мимо не выхватил сигарету из пальцев. Затянувшись в очередной раз, он совсем было собрался что-то сказать, но седоватый опередил его:
— Приходилось вам думать о смерти?
— О чем?
— О смерти. Ведь…
И осекся, глядя на помятое лицо с запавшими круглыми глазами, на впалую грудь и дрожащие руки. Лицо это на глазах посерело и осунулось еще больше. Глаза — не крупнее булавочной головки, того и гляди, совсем провалятся в глазницы.
Седоватый достал маленькую расческу, зачесал волосы назад и в замешательстве спросил Балога, не хочет ли он причесаться. Балог не услышал вопроса и ничего не ответил.
Кто-то хлопнул его по спине и крикнул:
— Пошевеливайся, Михай, приехали!
Он вошел в купе, снял с багажной полки венок и вышел в коридор, неся его под мышкой. Седоватый взглянул на него, заметил венок и хотел что-то сказать, но Михай Балог сразу направился к выходу.
Оставшийся в поезде мужчина поднял оконное стекло, положил голову на руки и долго провожал Михая Балога взглядом.
4
Дома.
Поезд дернулся в последний раз и остановился, скрипя. Балог стоял за спиной у гривастого Эрне. Правой рукой тот обнимал девицу. Платок соскользнул у девицы с головы и лежал на плечах. Алый шелковый платок.
Один за другим сошли с поезда. Было очень рано, но солнце уже взошло. Кроны деревьев то скрывали, то пропускали лучи.
— Пошли, Михай, корчма уже открыта.
— Вряд ли, — неуверенно сказал он.
— Пойдем выпьем. Пошли.
Он хотел сказать, что у него умерла жена, но они уже удалились. С поезда сходили тихо, а сейчас снова расшумелись вовсю.
Он пошел по тропинке вдоль путей. «Так скорее доберусь до дому, здесь дорога короче».
В другой раз он пошел бы с ними в корчму, но сегодня — нельзя. Он слышал, как тронулся поезд, слышал свисток паровоза, а обернувшись, увидел, как исчезает за поворотом последний вагон.
«Только рассвело, еще можно все успеть».
Он очень спешил, хотелось как можно скорее добраться до дому. Его зазнобило, он застегнул куртку. Когда-то давно, вспомнилось ему, здесь, у железнодорожной насыпи, были густые заросли лозняка, он ходил сюда за лозой каждую осень.
«Может, и теперь есть, только лозу, должно быть, давно сняли».
Он повернул на дорогу, ведущую к поселку. Ветер раскачивал ветви акаций-великанов; Балогу вдруг подумалось, что на этом проселке всегда дует ветер, и всегда в одну и ту же сторону. Он шел по обочине, над головой шумели ветви, ботинки насквозь промокли от росы.
Балог искал взглядом свой дом. «Там она лежит. Я не верю, этого не может быть, чтоб она там лежала».
Все было как обычно. Вот так он возвращался домой много раз, а жена еще лежала в постели либо ждала его на дороге. Иногда он заставал ее во дворе с метлой в руках.
Балог взглянул налево, тут ветер как раз приподнял склоненную ветку, и он увидел свой дом. Дом стоял ослепительно белый в резком утреннем свете. Внезапно ему померещилось, будто дом поворачивается и приближается к нему. Он догадался, что это всего-навсего обман зрения, но голова все равно закружилась. Он ведь со вчерашнего дня ничего не ел и почти не спал ночью…
Наконец он добрался до дому.
— Нужно похоронить ее сегодня, — сказала та самая женщина, что жила по соседству с Аладаром. Муж ее все еще сидел в тюрьме. — У попа я вчера была, — продолжала она, — к двум придет. Кооператив две телеги дает, чтоб до кладбища доехать. Тебе только гроб купить.
— А катафалк? Катафалк чтоб был. Не на телеге же ее везти… Что они себе в деревне думают?
— Ничего. Аладара тоже на телеге везли.
— И к попу сходить надо. Расскажу ему, что за жена у меня была. Знаешь, хоть и не здешняя, но порядочная была женщина.
— Да уж, порядочная, — пробормотала соседка.
— Что, не так, что ли?
— Почему не так?
Вошли во двор. Балог спросил:
— Надгробие откуда взять?
— Принесут.
— Кто?
— Кооператив все обустроит.
— И со звонарем я тоже поговорю.
— Не надо, я уже говорила.
— С которым?
— Ну с тем, с заикой. У католиков.
— Надо с другим тоже поговорить.
— Тот сказал, что сегодня звонить не станет. Он и по Аладару не звонил.
— А мне надо.
— Ну, поговори.
Балог зашел в дом.
— Вчера обмыли, прибрали. Страдала она, бедняжка, но все молчком. Вот на этой самой кровати и померла, на рассвете дело было.
Михай Балог сел на единственный в комнате стул, не выпуская из рук котомки. Он снял с плеча ремешок и мял его в руках, не сводя глаз с мертвого лица жены. Кровать стояла у окна, занавеска тихо колебалась.
Еще в поезде ему не давала покоя мысль: «Какая она теперь?»
И вот она перед ним — бессильные руки сложены на груди, голова повязана платком. Он дотронулся до ее ног и тут же схватился за спинку кровати.
— Почему нельзя завтра похоронить?
— Завтра воскресенье, крестный ход. Так поп сказал.
— Так?
Женщина кивнула, стоя в дверях.
— Гроб покупать пешком пойдешь?
— Пешком.
— Надо в другую деревню идти. У нас нету. Так что давай поживее.
Михай Балог поднялся со стула, положил котомку на пол. Женщина следила за ним взглядом, потом подошла поближе.
— Покрыть покойницу надо, а то мухи…
Она шагнула к кровати, взяла какую-то черную тряпку и прикрыла мертвое лицо.
— Есть на что гроб-то купить? Если нету, сходи в совет, там дадут. Аладара тоже так хоронили. Деревня хоронила. Деньги-то никогда не помешают. Если дают, почему не взять. Не так, что ли? Говорят тебе, сходи в совет, скажи: денег, мол, нету, они и заплатят.
— Есть у меня деньги, — сказал Михай Балог. Потом подумал, может, она не поняла, и повторил еще раз.
— Ну, коли так… — снова начала женщина.
— На гроб есть. На попа нет…
Женщина рассмеялась.
— Зато у попа есть, — смеялась она и не могла остановиться, пока не сообразила, что смеяться здесь не подобает.