Страница 13 из 99
— Полотенца исчезли! Уж как я искала их — нет нигде.
Мать поднялась. Они вышли из комнаты. Я, не двигаясь с места, через дверь наблюдал за ними. Они переворошили весь бельевой шкаф, и ящик для грязного, и белье, приготовленное для глажения. Недоумевающее лицо матери все сильней искажалось от злости.
В гостиную бабка вернулась с улыбкой, словно бы говоря: «А ведь я вас предупреждала!» Стиснув зубы, мать села, взяла в руки вязанье, но немного спустя отшвырнула его.
— И простыни одной не хватает… — проговорила она задумчиво.
— Я не верю, что это Сидике… — начал я.
— Что значит не веришь? А кто же тогда?
— Ты разве не видела в воскресенье, какое у нее было лицо?
Мать холодно посмотрела на меня и ответила:
— Факты есть факты.
В это время ворота заскрежетали и послышались энергичные шаги отца. Мать устало поднялась.
— Пойду разогрею ужин… — сказала бабка.
Мать пошла открывать. Войдя в прихожую, отец подождал немного, пока глаза не привыкли к полумраку, и наклонился, чтобы поцеловать мать.
— Привет, малютка… — сказал он матери.
И, как обычно, пройдя мимо меня, обернулся с вопросом:
— Ну что, старина? Как там в школе?
— Ничего, старина, нормально, — огрызнулся я.
Он сдвинул брови, остановился. Портфель застыл у него в руке.
— У мамы три полотенца пропали и простыня, — сказала мать.
— До сих пор не вернулась?
— Нет.
— Ну, это уж слишком! — вспылил отец и бросил портфель под вешалку. — И письма не было? — спросил он, покачивая головой.
— Не было… Но ничего…
— Трудовая книжка-то у тебя.
— Можно подумать, она ей нужна там!
— Это верно.
— Ничего, я завтра же съезжу к этой паршивке!
— Как ты туда доберешься? — вмешался я в разговор.
— На машине. Хочешь, вместе поедем?
— Мне в школу.
— Пустяки, — улыбнулся отец. — Один раз можешь и пропустить. Напишем записку, что ты болел. Ты согласен?
— Согласен, — с изумлением уставился я на отца и тоже расплылся в улыбке.
Легко же было меня уломать.
16
Над полем, которому не было ни конца и ни края, клубился молочный туман. Вдоль дороги, разбитой-разъезженной конными повозками, смерзшейся, высились голые пирамидальные тополя, похожие на не в меру украшенные кружевным декором башни готических храмов.
Минуло уже с полчаса, как мы свернули с шоссе. Машина подпрыгивала на ухабах, швыряя нас из стороны в сторону. Приходилось все время держаться.
Шофер недовольно ворчал. Белые хуторские постройки — оголенные, заброшенные в никуда — отстояли друг от друга на километры. В обе стороны от дороги к домам тянулись борозды пашни. Даже кустов что-то не было видно. Иногда попадались поросшие тростниками и камышом кочковатые впадины, но вместо воды в них блестел лишь мерзлый, заиндевелый песок.
— Спросить бы надо… — всматриваясь в дорогу, сказал шофер.
— Заедем куда-нибудь, — согласилась с ним мать.
Мы свернули к какому-то хутору, протряслись по широкой, густо заросшей дороге и остановились, въехав во двор.
Но там не было ни души.
— Здесь что, не живут? — спросила сама себя мать, выходя из машины.
Мы потоптались у дома. Двери были закрыты, окна смотрели на нас пыльными, в грязных потеках стеклами. Вскоре откуда-то сзади, еле волоча ноги, появился старик с приплюснутым носом и угловатым лицом. На плечах у него болталась засаленная бекеша, голову прикрывала баранья шапка. Бекеша была не застегнута и надета даже не на рубашку, а на грязную красную майку. На щеках старика чернела щетина. Он вытаращил глаза на машину.
Мне стало страшно. А вдруг она здесь и живет?.. Зачем я приехал сюда?.. Сидике не могла украсть… она не такая… или, может быть, все-таки…
— День добрый! — весело поздоровалась мать и протянула старику руку.
Дед, потерев друг о дружку черные потрескавшиеся ладони, бессильно подал свою. И снова уставился на машину.
— Мы Тотов ищем, дедуля. Не скажете, где они обитают?
Вместо ответа старик покачал головой. Из-за покрытых инеем астр, что росли перед домом, показался худющий пес. Видно было, что ходить ему трудно. Одну ногу он подволакивал. Ощетинив короткую рыжую шерсть, пес двинулся к нам, но, доковыляв до старика, остановился и потерся о его штанину. Старик, заметив собаку, двинул ее ногой.
— Так не скажете? — повторила мать свой вопрос.
— Тотов много тут, — протяжно сказал он.
— У них дочка есть… Сидике… — Мать повысила голос, видимо думая, что старик туговат на ухо.
— Тут у всех есть. Но у нас такой нет.
Мать, не зная, как быть, растерянно посмотрела на меня.
— Ну а где же искать их, дедуля?
Старик опять покачал головой. Дверь в доме приоткрылась, из-за нее выглянула молодая женщина с заспанным лицом. Она, видимо, только что встала — одежда была в беспорядке, наброшена кое-как.
— Папаша, а ну отойдите от них! — в ярости заорала она на старика.
Дед подтянул штаны, повернулся и потащился за дом.
— Вы кого ищете?
— Тотов.
— Тотов тут много.
— У них дочка есть, Сидике.
— Постойте-ка, — задумалась она, повторяя: — Сидике… Сидике…
Лицо ее вдруг просветлело.
— Вам какая нужна, что в магазине работает или та, что у школы живет?
Мать пожала плечами:
— Не знаю. Она в Пеште работает.
— А, которая подалась в прислуги?
— Та самая.
— Вернулась она.
— Вот ее мы и ищем.
Женщина, все еще стоя в чуть приоткрытых дверях, поправила платье, зыркнула на машину и вышла.
— Проедете по проселку до школы, — показала она, — там налево свернете, и у самого леса. Увидите.
Мы поблагодарили ее. Сели в машину. Она продолжала стоять, провожая нас взглядом. Дед тоже высунулся из-за дома.
Развернувшись, мы поехали назад к дороге. Я оглянулся. Старик был уже перед домом. Пес, заливаясь бешеным лаем, пытался ковылять за машиной.
А старик и женщина все стояли, как завороженные глядя нам вслед.
За приземистым, окрашенным в бурый цвет зданием школы мы свернули налево. Она осталась уже далеко за нами, но леса все не было. Наконец показалась рощица голых акаций, а за ней какое-то длинное строение. Дороги к нему не было, только тропинка. Мы вышли и направились к зданию. На подошвы тут же налип мерзлый песок. Мать, зябко поежившись, запахнула пальто.
— Кошмар… — сказала она.
— Что — кошмар?
— Как люди живут.
Я не ответил.
— Электричества даже нет… — оглянулась она по сторонам.
Мы прошли жидкую рощицу, и глазам открылся заброшенный хутор.
Мать остановилась. Взглянула на меня, потом двинулась дальше. Конюшня стояла пустая, с зияющим черным проемом на месте двери. Мы поднялись на крыльцо или что-то вроде веранды, тянувшейся вдоль всего дома. Мать снова остановилась в нерешительности, затем постучала в дверь.
Никто не ответил. Она толкнула дверь, и мы попали в тесное помещение. Под окном, застеленный ветхим одеялом, стоял деревянный топчан. На стене, крашенной голубой масляной краской, висело распятие. Отсюда открывалась еще одна дверь. Потрескавшаяся, темно-коричневая. Мать в нее постучала.
— Входите, — услышали мы. Это был голос Сидике.
Мы вошли.
Она сидела у высокой печи и чистила картошку. Рядом на корточках сидел мальчонка, одетый только в рубашечку, и жевал сырые очистки.
Нож замер в руке у Сидике. Лицо ее тоже застыло. За спиной девушки на железной кровати лежала старуха, до подбородка укрытая периной. Завидев нас, она кряхтя поднялась на локтях.
— Добрый день, — тихим голосом поздоровалась мать и закрыла дверь.
— Привет, Сидике! — сказал я.
Сидике вспыхнула, что-то забормотала, вскочила со скамеечки и, поймав руку матери, поцеловала ее.
— Что вы делаете?! — отдергивая руку, вскричала мать. Лицо ее пошло пятнами.
Девушка подбежала к лежащей на кровати старухе и, поправляя подушки, сказала ей полушепотом: