Страница 17 из 74
Он знает, что образ — это часть политики. Он воплощение Атона, изображения сделали его таковым независимо от вида его смертного тела. Искусство имеет дело не только с красотой и правдой, но и с властью.
Затем он накинул на свое новое творение ткань, скрыв глаза и эти немые губы, и задул лампу.
Тутмос снова опечатал комнату, и мы в молчании пошли по коридору назад. Тут я случайно заметил, как что-то блеснуло в открытом дверном проеме. Тутмос обратил внимание на мой интерес.
— А, моя красавица, золотой плод земного успеха.
Такой великолепной личной повозки я никогда не видел. Сооруженная явно для хвастовства, она была необыкновенно легкой — ее спокойно можно было поднять двумя руками — и идеальнейшего исполнения. Форма ее — широкий полукруглый, открытый сзади каркас из гнутого позолоченного дерева — была обычной, но качество работы и материалов, из которых были изготовлены прочие детали, было первоклассным. Я обошел повозку, наслаждаясь ее совершенством. Чуть тронул ее, и изящная конструкция немедленно отозвалась на мое прикосновение легким, пружинящим толчком и сдержанным гудением.
— Могу я предложить подвезти вас?
Мест было только два. Хети в любом случае должен был пригнать назад нашу развалюху, поэтому он последовал за нами, стараясь не отставать. В повозку запрягли двух изумительных маленьких черных лошадок — редкостная пара, — и Тутмос ехал с большой скоростью. Кожаный сетчатый пол создавал ощущение необыкновенно гладкой езды, несмотря на выбоины и камни на дороге. Хорошо сбалансированные, элегантные колеса шуршали под нами. В виде исключения я мог слышать пение птиц, пока мы ехали в свете наступавшего вечера.
— Кажется, что сейчас взлетишь в небо, а? — проговорил Тутмос. Я кивнул. — Желаю вам удачи в вашем серьезном деле.
— Она мне нужна. У меня такое чувство, будто я исследую образы и иллюзии. Настоящие вещи ускользают от меня на каждом шагу. Я протягиваю руку, чтобы что-то схватить, и обнаруживаю, что казавшееся вещественным — всего лишь воздух.
Он усмехнулся:
— Это метафизическая тайна! Полагаю, что исчезновение является таковой. Есть вопросы посложнее: почему, а не как.
— Я считаю, что всему есть причины. Просто не до конца их понимаю. У меня имеются разрозненные факты, но я пока не могу связать их воедино. И этот город не помогает. Он затейливый и странный, и каждый играет какую-то роль, поэтому все так многозначительно, но что-то во всем этом мне просто не нравится.
Он засмеялся.
— Вам приходится выяснять, что скрывается за внешностью. Она выглядит впечатляюще, но поверьте мне, за этими величественными фасадами все та же старая история: мужчины, которые ради власти продадут собственных детей, и женщины с крысиными сердцами.
Мы прогрохотали по временному дощатому мосту, положенному над разлившимся потоком.
— Что вы можете рассказать мне о Маху?
Тутмос глянул на меня.
— Он имеет огромное влияние в городе и значительное доверие в царской семье. Его зовут Псом. Его преданность известна. Равно как и гнев против тех, кто так или иначе ей изменил.
— Мне тоже так показалось.
Он внимательно на меня посмотрел.
— Я придерживаюсь своего искусства. Политика и подобное ей… грязное дело.
— Разве не этим воздухом вам приходится здесь дышать?
— Верно. Но я стараюсь вдыхать не слишком глубоко. Или зажимаю нос.
Некоторое время мы катили молча, с плеском перебираясь через мелкие ручейки, пересекавшие наш путь, и въехали в центральную часть города, такую аккуратную в своей упорядоченности и правильности планировки. Тутмос высадил меня на перекрестке. У меня оставался к нему еще один вопрос.
— Возможно ли, чтобы женщина, очень похожая на царицу, получила место при дворе фараона или в городе? Откуда могла бы быть родом такая девушка?
— Я никогда ни о чем подобном не слышал, но единственным местом, где в этом городе втайне могли бы держать такую женщину, был бы гарем. Возможно, вам следует туда заглянуть.
— Я так и сделаю.
— Почему вы спрашиваете?
— Боюсь, не могу сказать.
Он уже собрался отъехать, но его остановила последняя мысль.
— Этот город, этот блестящий и просвещенный новый мир, — это славное будущее. Все здесь выглядит блистательно, но построено на песке. Людей либо убеждают, либо заставляют в это верить, чтобы сделать желаемое возможным. Но без нее, без Нефертити, это невероятно, нереально. Ничего не выйдет. Все развалится. Она подобна Великой реке: именно она дает городу жизнь. Без нее мы вернемся назад, в пустыню. Тот, кто похитил ее, знает это.
И, умело дернув поводьями, он тронулся; его повозка сверкала в золотистом свете.
Я стоял на перекрестке, город казался диковинными солнечными часами из яркого света и могучей тьмы — здания отбрасывали идеальные углы своих теней в соответствии с заданными Ра часами. День сменялся вечером. Изображение лица Нефертити накрепко отпечаталось в моей голове. Я положил скарабея на ладонь и снова посмотрел на него. Женская ипостась Ра. Жук ослепительно блестел на свету, и я, прищурившись, вознес собственную молитву к странному богу солнца, чьи быстрые путешествия на колеснице отмеряли немногое остававшееся у меня время.
13
Прием устраивал Рамос, визирь Эхнатона. Те, кого считали достаточно влиятельными и важными, чтобы пригласить с другого конца империи, путешествовали много недель, по суше и по воде, чтобы наверняка с удобствами разместиться в новом городе. Большинство не совершили ошибки, отложив на последний момент отправление в длительное странствие, чреватое, даже в наши времена, опасностями и превратностями. Хорошо могу себе представить приготовления предшествующих месяцев: неспешный обмен письмами и приглашениями, переговоры о свите и размещении, деликатные проблемы иерархии и статуса.
Никто, хоть что-то собой представлявший — а быть в этом городе «кем-то», похоже, единственное, что имело значение, — не прибыл на прием пешком. Мы тоже, по словам Хети, относились к их числу, поэтому приехали на нашей дряхлой повозке. Ее дешевизна и плачевное состояние еще сильнее бросались в глаза удручающим контрастом на фоне великолепных колесниц, запрудивших центральные улицы и дороги и сделавших наше продвижение мучительно долгим. На подъезде к дому мы попали в затор из повозок, носилок и портшезов, где в полной мере вылезли наружу дурные манеры и злоба. Очень важные люди, чиновники, слуги и рабы выкрикивали оскорбления, приказы и требования; все толкались, настаивая на своем преимуществе. Шум, жара и неприкрытая ярость всего этого поражали. Носильщики, на которых обрушивалась брань их пассажиров, упорно старались расцепить шесты своих и соперничающих с ними носилок, одновременно отчаянно оберегая от царапин безупречно отполированные бока дорогостоящих средств передвижения. Ржали и рвались запряженные в двуколки из эбенового дерева кони. Животные потели под своей замысловатой парадной сбруей, в испуге выкатывали глаза. Несколько лошадей были украшены султанами из белых перьев, что указывало на высокую должность их владельцев, и дородные мужи, которых они везли, со злостью взирали на толпу с высоких сидений. Я понятия не имел, кто есть кто, и в безумной давке фонари, лица и профили возникали и исчезали, прежде чем я успевал хорошенько их рассмотреть. Словно находишься в сердитом бушующем море моды и тщеславия.
Вторая же половина города, похоже, собралась, чтобы поглазеть на это глупое, нелепое зрелище: мужчины, женщины и дети как дураки таращились с противоположной стороны Царской дороги, где они стояли плотной разраставшейся толпой, сдерживаемой единственной ограничительной веревкой, и выкрикивали молитвы и просьбы, указывали на известных людей, ели сахарные пирожные и потягивали пиво из кувшинов, как на представлении; собственно, это и было представление. Разодетая в пух и прах знать щеголяла перед зрителями.