Страница 13 из 25
— Найдите себе занятие по душе, — посоветовала я, развернулась и подала руку кучеру, ставшему свидетелем этой сцены.
Устроилась в экипаже, и закрыла глаза. Ненависть мадам Горинье меня беспокоила мало, гораздо больше волновало то, что осталось в поместье. Несказанные слова, нерешенная обида — глубокая пропасть, которую я своим отъездом наверняка сделала еще глубже. Как назло, на Лавуа обрушился затяжной дождь, дорогу размыло, и экипаж полз просто с черепашьей скоростью. Временами начинало казаться, что если я сама потащу карету, так и то доберемся быстрее. Вода текла по стеклам, иногда даже не было видно, где мы едем, а потом и вовсе начало темнеть.
Добрались поздно. Встречал нас Жером, который раскрыл надо мной зонт и помог выйти. Пока мы бежали до дома, подол намок и превратился в тяжелую тряпку, которую теперь держал только кринолин. Но куда тяжелее была обида — несмотря на все, что произошло между нами утром, я все-таки надеялась, что ко мне выйдет Анри. Видимо, зря.
— Миледи. — Я уже положила руку на перила, но обернулась на негромкий голос камердинера. — Ему тоже нелегко, можете мне поверить.
— Могу. Охотно! — Оттолкнувшись от перил, яростно стянула перчатки и приблизилась к Жерому вплотную. — А ты, вместо того чтобы помочь, решил его окончательно добить?
Вот теперь вернулись и досада, и утренняя злоба.
— Он же едва на ногах держится!
— Сегодня ему значительно лучше.
Камердинер говорил негромко, и я тоже невольно понизила голос.
— Исключительно от ваших смертельных трюков, разумеется.
— И поэтому тоже.
Нет, с ними бесполезно говорить. И ладно бы Анри — у того вообще инстинкт самосохранения отсутствует, но Жером-то мог бы и не потакать ему в этих самоубийственных мотивах!
— Если вдобавок к золотой мгле моему мужу придется лечить ожоги, я похороню тебя в саду. Лично.
— Миледи, не мне вас учить жизни, но… для него сейчас это лучшее лекарство.
Именно после таких слов все обычно начинают учить жизни.
— Перестаньте его защищать. И позвольте ему защищать вас.
— Когда мне понадобятся твои советы, — я стянула накидку и вручила Жерому вместе с перчатками, — обязательно тебя разыщу. А до той поры держи их, пожалуйста, при себе.
Взгляд его подернулся инеем. Камердинер склонил голову и отступил в сторону.
— Да, миледи.
— Скажи Мэри, пусть зайдет ко мне.
Взлетела по лестнице, с треском захлопнула за собой дверь и принялась — насколько смогла извернуться, дергать нижние крючки платья, пытаясь его расстегнуть.
Ай, да чтоб тебя!
Рука сорвалась, больно дернуло ноготь. Я сунула пострадавший палец в рот.
— Вернулась?
На пороге стоял Анри. Лицо бледное, а взгляд… С таким хорошо на куропаток охотиться. Посмотрел — и птицы сами на землю падают, а некоторые еще и ползут в сторону собак, как зомби-добровольцы.
— Вспомнили, что у вас есть жена?
— Если бы жена не исчезала неизвестно куда без предупреждения, было бы гораздо проще.
— Кому?
— Всем.
— К вашему сведению, Мэри знала, куда я исчезла. А как вы сами вчера сказали, у меня есть дела в Равьенн, которыми нужно заниматься.
— Еще у тебя теперь есть дочь, которой нужно заниматься. Или ты о ней забыла?
Ах ты…
Я развернулась, вплотную приблизилась к нему.
— Я оставила Софи всего на один день. Пока Марисса ищет гувернантку, Мэри счастлива проводить с ней время. Или вы переживаете, что придется заниматься ей самому? Ну так не переживайте, никто вас не заставляет!
Анри прищурился, потом развернулся и стремительно вышел из комнаты. В закрытую дверь полетела сначала баночка с кремом, а потом гребень. Не поленилась, стянула башмак и от души запустила вслед за ними — как раз в тот момент, когда на пороге появилась Мэри.
— Ой!
Камеристка успела увернуться, но мне все равно стало стыдно. Настолько, насколько это возможно, когда хочется убивать.
— Помоги переодеться, — буркнула себе под нос. — И попроси подать ужин в комнату Софи. На двоих.
— На двоих? — осторожно уточнила Мэри, закрывая дверь.
— Да!
Сказал, чтобы я занималась дочерью — буду заниматься.
Я вообще послушная жена, теперь буду делать только то, что мне сказано. И посмотрим, как вам это понравится.
8
За завтраком я делала вид, что меня совершенно не касается все, что происходит по другую сторону стола. Так же, как и то, что сегодня мы спали каждый на своей половине кровати, спиной друг к другу, что Анри завернулся в покрывало и что рано утром снова поднялся на тренировку. Сейчас он отгородился газетой, наверняка прочитанной вдоль и поперек, а я — документами по Равьенн. Софи, которая смотрела то на меня, то на него, неожиданно отодвинула тарелку с кашей и громко поинтересовалась:
— Вы что, поссорились?
«С чего бы», — хотела сказать я, но мои мысли слово в слово негромко озвучили из-за газеты, поэтому я решила промолчать. Не хватало еще эхом с ним разговаривать!
— А почему тогда все утро молчите?
Как-то я не подумала про детскую непосредственность.
— Потому что я занята.
— Так занята, что держишь отчет вверх ногами, — заметил Анри. — Видимо, от усталости.
Ах, так?
— А ваша газета недельной давности, — фыркнула я. — Что, свежие новости не интересуют?
— Какое хорошее зрение!
— Не в пример некоторым, которые не видят дальше своего носа.
— И что же я, по-твоему не разглядел?
— Да вы и слона не заметите, если он постучит вам хоботом в окно!
У Анри дернулся уголок губ, а я с трудом удержалась от того, чтобы показать мужу язык. Еще отчаянно хотелось вспомнить тоскливые дни на океанском побережье и сообразить какое-нибудь зелье — например, с пятнистым высокогорным лопухом, чтобы муж потом с неделю сводил желто-зеленые пятна со всех частей тела и надолго забыл о своем ехидстве. Впрочем, кто его знает — может, ему понравится.
После завтрака мы с Софи занимались энгерийским, и надо отдать ей должное, она схватывала все на лету. Пока остальным наукам девочку предстояло учить Мариссе: хороших новостей о гувернантках у нас по-прежнему не появилось. Видимо, случившееся во время благотворительного сезона еще слишком живо. Сложно придумать страх сильнее страха смерти, а в глазах людей я была ею. По-хорошему, эта часть моей силы еще самая светлая, если так можно выразиться.