Страница 16 из 36
Рождение в 823 г. у императора Людовика от второго брака еще одного сына, Карла, и возникшая в связи с этим необходимость выделения королевства для четвертого брата перечеркнули династический план 817 г., приведя к затяжному конфликту Людовика со старшими сыновьями. Попытки Лотаря, ставшего императором Лотарем I (840–855), после смерти отца в 840 г. настаивать на принципах завещания 817 г. имели следствием его столкновение с братьями Людовиком и Карлом (Пипин, напомним, умер еще раньше, в 838 г.) и, в конечном итоге, раздел Франкской империи по Верденскому договору в 843 г. Императорский титул остался за старшим, но и только: от выделенного владельческого положения Лотаря незаметно и следа[210]. Не будучи подкреплено никакими реальными государственно-политическими механизмами, императорское звание подверглось стремительной девальвации: вспомним цитированное выше послание сына Лотаря I, императора Людовика II, к византийскому императору Василию I, в котором Людовик (чьи владения, в отличие от владений его отца, сузились уже до Северной Италии) вынужден был обосновывать свою императорскую власть принципами братского совладения – явное противоречие, свидетельствовавшее о неудаче сеньората, задуманного Людовиком Благочестивым.
Но неосуществленность этого плана не уменьшает значительности замысла сына и преемника Карла Великого, направленного на реформу освященного веками династического строя, на внесение в чисто династический механизм взаимоотношений между братьями-соправителями элементов государственно-политического подчинения.
На Руси момент учреждения сеньората также четко улавливается источниками – это завещание Ярослава Мудрого, помещенное в «Повести временных лет» в статье 1054 г.: «В лето 6562. Преставися великыи князь Русьскыи Ярослав. И еще бо живущу ему наряди сыны своя, рек им: <…> Се же поручаю в собе место стол старейшему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыев, сего послушайте, яко послушаете мене, да то вы будеть в мене место. А Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Вячеславу Смолинеск. И тако раздели им грады, заповедав им не преступали предела братия, ни сгонити, рек Изяславу: Аще кто хощеть обидели брата своего, то ты помагаи, его же обидять»[211]. Выражения «сего послушайте, яко послушаете мене, да то вы будеть в мене место» и «аще кто хощеть обидели брата своего, то ты помагаи, его же обидять», несмотря на свою лапидарность, не оставляют сомнения в том, что автор процитированного текста характеризовал с их помощью политико-династический строй, весьма напоминающий тот, который пытался установить своим завещанием 817 г. Людовик Благочестивый. Положение Изяслава Ярославина по отношению к братьям «во отца место» было подкреплено, как и в случае с императорским положением Лотаря I согласно «Устроению империи», исключительным положением его личного удела. По своим размерам, экономическому и военному потенциалу удел Изяслава Киевского выглядит доминирующим. Бесспорно, ресурсы собственно Киевской земли того времени, включавшей Погорину и Турово-Берестейскую область, в совокупности с Новгородом намного превосходили ресурсы, скажем, Святославова Черниговского удела, половину которого, к тому же, территориально составляла и хозяйственно, и даже политически еще недостаточно освоенная к середине XI в. земля вятичей. Вместе с тем некоторые моменты завещательного распоряжения Ярослава Владимировича выводят его за пределы аналогии с «Устроением империи» Людовика, сближая, напротив, с более архаическими династическими разделами у франков периода Меровингов. Таков необычный «чересполосный» характер уделов трех старших Ярославичей: Киев и Новгород Изяслава разделены Смоленском Вячеслава, Чернигов и Тмутаракань Святослава – степью, Переяславль и Ростов Всеволода – вятичскими землями Черниговского удела Святослава[212]. Причину тому мы усматриваем в так называемом «триумвирате» старших Ярославичей, то есть своего рода коллективном сеньорате, сопровождавшем индивидуальный сеньорат Изяслава; такой коллективный сеньорат есть основания считать одним из учреждений «ряда» Ярослава. Эти черты придают сеньорату Изяслава по завещанию 1054 г. смазанный, компромиссный характер, который стал предметом особого рассмотрения в другой работе[213].
Если сеньорат по «ряду» Ярослава, как мы считаем, представлял собой закономерную форму в эволюции княжеского родового совладения на Руси, то следовало бы ожидать, что типологические параллели ему будут обнаруживаться не только у франков, но и в других европейских династиях, построенных на corpus fratrum. Действительно, с большей или меньшей отчетливостью сеньорат прослеживается, например, также в Древнечешском и Древнепольском государствах, хотя встречающееся в науке сближение завещания Ярослава Мудрого 1054 г. с соответствующими распоряжениями чешского князя Бржетислава I от 1055 г. и польского князя Болеслава III Кривоустого от 1138 г., к которому ранее присоединялись и мы[214], вряд ли основательно. Ни первое, ни второе не имели в виду учредить сеньорат, так как к тому времени он уже существовал и в Чехии, и в Польше. Суть завещаний Бржетислава I и Болеслава III из источников до конца не ясна. Вероятно, и тот, и другой стремились уже выйти за пределы обычного сеньората: чешский князь, похоже, имел в виду собственно единовластие, польский – создание территориально-политической структуры, которая напоминает хронологически близкий ей династический проект Владимира Мономаха и Мстислава Великого[215]. Вместе с тем, хотя время появления сеньората в обеих западнославянских странах трудноуловимо (в Древнечешском государстве он существовал по крайней мере с 970-х гг., а в Древнепольском – вероятно, начиная с раздела между Казимировичами в 1058 г.[216]) и несоотносимо с каким-либо известным по источникам учредительным актом, сам факт преобразования обычного братского совладения в этих раннесредневековых династиях[217] в сеньорат – налицо.
Таким образом, с точки зрения типологии corpus fratrum содержание «ряда» Ярослава, как оно передано в «Повести временных лет», сомнений не вызывает, и это может служить косвенным свидетельством достоверности летописного рассказа. Бесспорно, что «ряд» Ярослава в том виде, как он изложен в «Повести временных лет», является не протокольной записью завещания киевского князя, а его сокращенным пересказом, который преломился через призму политических представлений летописца рубежа XI–XII вв. и осложнен клишированными оборотами[218]. Но отсюда, как видим, вовсе не стоило бы заключать, будто «ряд» является позднейшим вымыслом, который имел целью просто a posteriori, чуть ли не в первой четверти XII в.[219], легитимировать положение вещей, стихийно сложившееся в 1060-е гг.[220]
Черты огосударствления (или, если угодно, феодализации) междукняжеских отношений, приобретенные последними с появлением сеньората, начинают в некоторых случаях смазывать нюансы в династической структуре, свойственные corpus fratrum. Следствием династически ущербного, подчиненного положения князей-изгоев – полоцких Изяславичей-Всеславичей и галицких Ростиславичей – было, что понятно, их принципиальное исключение из киевского столонаследия (уникальный эпизод с вокняжением Всеслава Брячиславича в Киеве в 1068 г.[221] не может, естественно, служить контраргументом, ибо оно совершилось в результате мятежа[222]). Однако с провозглашением в Любече в 1097 г. отчинности как определяющего принципа династической преемственности из числа потенциальных киевских князей исключался, например, также Давыд Игоревич с его потомством, потому что Игорь Ярославич никогда не занимал киевского стола. Кроме того, владения как Ростиславичей, так и Давыда были получены из рук киевского князя Всеволода; и те, и другие находились под верховной властью киевского князя. В самом деле, когда Давыд извинялся перед Васильком Ростиславичем, говоря: «Неволя ми было пристати в с[о]вет, ходяче в руку»[223], – он хитрил только отчасти – там, где пытался скрыть свою роль инициатора злодеяния. Убеждать же Василька в своей зависимости от Святополка, фактически не будучи зависимым, было бы делом бессмысленным, так как теребовльский князь не хуже волынского знал действительное состояние междукняжеских отношений. Все это должно было весьма сближать в глазах современников династический (теперь уже, в конце XI в., политико-династический) статус удела Давыда со статусом уделов князей-изгоев.
210
Böhmer 1. № 1103a.
211
ПСРЛ 1. Стб. 161; 2. Стб. 149–150. После слов «Всеволоду Переяславль» в Комиссионном списке «Новгородской I летописи» младшего извода (НПЛ. С. 182), «Новгородской IV» и «Софийской I» летописях (ПСРЛ 4/1. Вып. 1. С. 117; 6/1. Стб. 181) и некоторых других читается: «<…> а Игорю Володимерь». Достоверность этого сообщения не подлежит сомнению (см. подробнее в примеч. 5 к статье II).
212
См. примеч. 18 к статье II.
213
См. статью II.
214
Назаренко 2000а. С. 86.
215
О династическом проекте Владимира Мономаха и его сына Мстислава см.: Назаренко 2006а. С. 279–290, а также статью IV.
216
Подробнее о сеньорате у ранних Пржемысловичей и Пястов см. в статье I.
217
См. о нем в примеч. 24.
218
Franklin 1982. Р. 6–15.
219
Poppe 1991. Sp. 306.
220
Франклин, Шепард 2000. С. 358.
221
ПСРЛ 1. Стб. 171; 2. Стб. 160–161.
222
Династически «подручный» князь на старшем столе – не просто абсолютный нонсенс с точки зрения родового права, но и прямое оскорбление как Изяславу Киевскому, так и всем Яро славянам. Еще и по этой причине нам представляется невероятной остроумная гипотеза, согласно которой Святослав и Всеволод Ярославичи во время отсутствия Изяслава якобы признали Всеслава киевским князем ценой территориальных уступок со стороны последнего (Кучкин 1985. С. 19–35).
223
ПСРЛ 1. Стб. 267. В «Ипатьевской летописи» (ПСРЛ 2. Стб. 241), так же как в «Радзивиловской» и «Московско-Академической», находим «с[о]вет их», «руку их», что невозможно понять иначе как указание на Святополка и Владимира Мономаха, то есть на коллективный сеньорат киевского и переяславского князей, имевший место в период киевского княжения Святополка (такое же употребление множественного числа «их» вместо двойственного «ею» находим и в «Поучении» Владимира Мономаха: «Ростиславича <…> и волость их» [ПСРЛ 1. Стб. 241]). По сути это добавление верно, но текстологически афористический вариант «Лаврентьевской» представляется первичным; да и трудно себе представить, как он мог бы возникнуть в результате сокращения варианта «Ипатьевского» типа. Очевидно, последний возник под пером промономаховского редактора «Повести временных лет».