Страница 17 из 36
А между тем этот статус был принципиально иным, в чем убеждают сделанные выше типологические наблюдения над происхождением отчины Давыда. Уделы изгоев-Ростиславичей действительно находились под рукой Святополка, ибо носили в принципе, генетически, подчиненный характер, и их отчинность в этом отношении ничего не могла изменить. Удел же Давыда таковым не был. Уступая Волынь Давыду, Всеволод не испомещал подручного князя в киевской волости, а восстанавливал status quo ante Волыни, каким он был при Игоре Ярославиче, – и здесь признание Давыда отчичем Волыни принципиально меняло ее положение: из киевской волости она возвращалась в состояние династически самостоятельной отчины. По одной этой причине получение Давыдом Волыни никак нельзя рассматривать в качестве феодального пожалования; киевский князь действовал в данном случае совсем по другим законам – по законам династического патримониального права. Ситуация сложилась так, что вскоре Давыд оказался смещен и Волынь снова вернулась под Киев, но если бы Игоревич остался на владимирском столе, Волынь имела бы полную возможность стать самостоятельным княжеством, вроде Чернигова, уже при потомстве Давыда, а не только в середине – третьей четверти XII в., при Изяславе Мстиславиче и его сыне Мстиславе. Почему для того, чтобы лишить Давыда Волыни, понадобился специальный княжеский съезд?[224] Да именно потому, что для этого недостаточно было решения киевского сениора; определить владельческую судьбу князя, входящего в corpus fratrum могло только само corpus fratrum – собрание всей правящей (то есть за исключением князей-изгоев) братии. Подчинение же Давыда Святополку происходило не из династического положения Волынского князя (как в случае с Ростиславичами), а было чисто государственной природы, являясь следствием сеньората. Давыд «ходил в руку» Святополка (и Владимира Мономаха) в той же мере, в какой и черниговские Святославичи, в отношении которых летописные формулы тоже достаточно выразительны: так, решив идти в 1111 г. на половцев, Святополк и Владимир послали к Давыду Черниговскому, «веляча (выделено нами. – А. Н.) ему с собою»[225]. Вот тут положение действительно было, насколько можно судить, тождественным: ведь и Святославичи оказались исключены в Любече из числа претендентов на Киев, коль скоро киевское княжение их отца не признавалось династически легитимным[226].
Нелегко понять, почему идея сеньората, столь четко проявившаяся в 817 г., никак не присутствует в аналогичном завещании Карла Великого 806 г. Уделы преемников Карла примерно равны, и все установления капитулярия 806 г. подчеркнуто симметричны по отношению ко всем трем братьям-сонаследникам. Во всяком случае такое резкое различие двух однотипных документов, разделенных всего десятилетием, свидетельствует, что приобретение политическим строем тех или иных по природе сингулятивных, неделимых характеристик (например, качества «империи» и титула «императора») само по себе сеньората вовсе не рождает. Несомненно, и при Карле Великом в политической элите Франкского государства были люди, готовые отстаивать идею неделимости империи. И дело не в том, что в начале правления Людовика Благочестивого произошел качественный скачок в государственно-политическом сознании франков, а в том, что в окружении Людовика возобладали именно сторонники сеньората, тогда как советники его отца, среди которых доминировали династические традиционалисты, были оттеснены от двора (например, известный Теодульф, епископ орлеанский, отставленный, что характерно, по причине заступничества за обойденного в завещании 817 г. Бернхарда, племянника Людовика Благочестивого). И хотя в целом государственное строительство при Людовике продолжало тенденции, заложенные Карлом[227], все же удивительно, как совсем по-новому начинают трактоваться привычные понятия.
Реформа церковной жизни, направленная на унификацию ее правовых основ в масштабах всей державы, являлась одним из важнейших начинаний Карла Великого, но только при Людовике Благочестивом был сделан шаг от правового единообразия (unitas regulae Бенедикта Анианского, одного из ближайших советников Людовика в первый период его правления[228]) к идее единства церкви (unitas ecclesiae) как государственному императиву, а следовательно, и далее – к идее единства империи (junitas imperii)[229]. Нетрудно убедиться, насколько важным для политической программы составителей «Устроения империи» был переход от традиционного общего представления о короле как защитнике церкви к представлению о том, что благополучие церкви невозможно в условиях «человеческих разделений», и потому задача охранения церкви требует государственного единства. Сам снем в Ахене, на котором было оглашено завещание, собрался «для обсуждения дел пользы церковной и всей нашей империи» («propter ecclesiasticas vel totius imperii nostri utilitates pertractandas»). Отвечая тем, кто убеждал Людовика поделить государство между сыновьями «по обычаю отцов наших» («more parentum nostrorum»), император возражал: «Ни мы, ни те, кто мыслит здраво, никоим образом не думаем, что из-за любви и милости к сыновьям может быть в силу человеческого разделения расчленено единство империи, соблюденной для нас Богом, дабы по этой причине не возникло никакого расстройства в святой церкви и мы не допустили никакой обиды Тому, властью Которого держится правда в любом королевстве»[230]. По всему тексту рассыпаны настойчивые указания на то, что династические нововведения предпринимаются «ради пользы империи и <…> защиты всей церкви» («propter utilitatem imperii et <…> totius ecclesiae tutamen»); что право старшего брата-императора вмешиваться в дела младших братьев обусловлено защитой церкви, если кто-то из младших поведет себя как «разделитель или притеснитель церкви или неимущих» («aut divisor aut obpressor ecclesiarum vel pauperum»); что в случае бездетной смерти старшего брата-императора на его место должен быть избран один из братьев «ради общего блага и спокойствия церкви и единства империи» («propter omnium salutem et ecclesiae tranquillitatem et imperii unitatem»)[231]. (Людовик явно опасался простого расчленения императорского удела между оставшимися братьями-королями и возврата к обычному паритетному соправлению.)
Эта отчетливо обозначивающаяся взаимосвязь между вызреванием нового государственно-политического сознания, сопротивлявшегося территориальным разделам, коль скоро они сопровождались взаимной независимостью уделов, и идеей некоего надгосударственного единства церкви требует к себе всяческого внимания. Тот факт, что такая взаимосвязь и интегрирующая функция церкви обнаруживается даже в государстве франков, в котором институционально единой церкви никогда не существовало (она состояла здесь из ряда канонически независимых друг от друга архиепископств), говорит сам за себя. И было бы, конечно, непозволительным упрощением сводить дело только к потенциальным неудобствам для церковных иерархов, проистекавшим от политических разделов, которые далеко не всегда учитывали границы митрополичьих округов.
На Руси, в условиях существования единой митрополии, представление о том, что единство церкви есть некая духовная санкция и даже требование единства государственного, должно было, как естественно думать, проявиться еще интенсивнее. Хотя в летописной заметке о завещании Ярослава Мудрого 1054 г. подобная мысль непосредственного отражения не нашла, она, совершенно очевидно, предполагается киевоцентричным сеньоратом Изяслава Ярославина как главной характеристикой создаваемого нового государственнополитического порядка, ролью киевского сениора как гаранта этого порядка. Для успешного исполнения такой роли было весьма важным наличие в руках киевского князя-сениора столь мощного политического и идеологического инструмента общерусского масштаба, как киевская митрополия. В явном виде принципиальная связь между сеньоратом (то есть идеей общерусской политической власти) и общерусской церковной организацией в лице митрополии дала о себе знать в момент кризиса сеньората на рубеже 60-70-х гг. XI в.
224
ПСРЛ 1. Стб. 273; 2. Стб. 248–249.
225
ПСРЛ 2. Стб. 265.
226
Назаренко 2006а. С. 282–283; см. также статью IV.
227
См. об этом: Semmler 1990. S. 125–146, а также другие статьи этого сборника, специально посвященного проблематике правления Людовика Благочестивого.
228
Semmler 1983. Р. 1–49.
229
Semmler 1960. S. 37–56; Boshof 1981. S. 531–571.
230
«<…> nequaquam nobis пес his qui sanum sapiunt visum fiiit, ut amore filiorum aut gratia unitas imperii a Deo nobis conservati divisione humana scinderetur, ne forte hac occasione scandalum in sancta ecclesia oriretur et offensam illius in cuius potestate omnium iura regnorum consistunt incurreremus» (Ord. imp., prooem. P. 270–271).
231
Ibid., prooem., 10, 18. P. 271–273.