Страница 80 из 99
Они отвезли диджея в казино, где тот рухнул на колени и пополз по помещению, невразумительно бормоча про амперы, ватты и прочие технические характеристики. Для его новых друзей из бывшего советского блока все это было китайской грамотой.
— Здорово, — заявил он под конец. — Снесите два верхних этажа, и можно начинать балдеж.
Это пожелание позволило ребятам Гусева заняться в кои-то веки конструктивным делом: с электрическими крюками и мачете, топорами и гранатометами они прошлись по картонно-клеевым этажам в защитных очках и с неколебимой уверенностью русских, что все разрушенное Господь непременно отстроит заново. Когда они закончили, не только два этажа над казино были уничтожены, но и на шестом зияло окно в небо. Владимир, обитавший в том же здании, где находилось казино, оказался временно бездомным и был вынужден либо ютиться в норе Морган, либо снимать номер в «Интерконтинентале». Несмотря на трудности с Морган, он предпочел первый вариант.
Упования русских на Провидение не были совсем уж беспочвенны. Помог, правда, не Господь, но Гарольд Грин. Взнос канадца пошел на обустройство стильной, прикольной дискотеки с примыкающими тематическими помещениями, где любой самый горький пьяница мог обрести свое счастье. Заведение окрестили, как нам уже ведомо, «Зоной превращений».
Какая ночь в «Зоне превращений» удалась лучше прочих? Что тут скажешь. Понадобилось бы не меньше трех вездесущих наблюдателей, чтобы слепить хотя бы половину ответа на этот вопрос. Но где наша не пропадала, рискнем и, сохраняя достоинство, поведаем о том, что происходило в ночь Икс, час Игрек в главном клубном зале под названием «Жучки Кафки».
Той ночью танцпол был забит новичками, временно оказавшимися на гребне модной волны благодаря своей многочисленности и кое-каким связям с издательским и медийным миром Нью-Йорк — Лос-Анджелес со стоянкой в Лондоне и Берлине. Вот они: белые люди в замшевых костюмах и выпуклых темных очках, их компания разваливается на части в вихре техно-тумана, под умца-умца заводилы Пааво. Один поднимается, другой падает. Один стаскивает рубашку, обнародуя старое, дряблое тело, в то время как его юная и потная подружка просыпается и надевает бюстгальтер: нестыковочка вышла. А теперь они плачут и обнимаются. Но вскоре машут капитанскому столику с криком: «Владимир! Александра!»
Капитанский столик отвечает на их приветствие.
— Я бы ни за что не послал наших ребят в Сараево в такое время, ни за что! — кричит Гарольд Грин Владимиру, перекрывая двадцать ударов в секунду, производимых диджеем Пааво.
Озабоченность накладывает новые морщины на лицо-паутину Гарри; похоже, ему видится, как «способные и энергичные молодые специалисты» «ПраваИнвеста» укрываются от вражеского огня за кузовом бронированного джипа ООН.
— Выпей еще, Гарольд. О Боснии поговорим завтра.
Кстати, о Боснии. Познакомьтесь с Надижей. Она вроде бы из Мостара, лицо словно вытесано резцом, напоминает конструктивистский бюст Тито, тело длинное и мощное, как у героини соцтруда, матери-Родины. Вот она ведет, ухватив за подбородок, мелкого, бородатого представителя свободных искусств — физиономия хомячка, предвкушающего корм, рыжие волосы дыбом, неверная поступь. Но их путь лежит вовсе не в «Министерство Любви». Двадцать коек «Министерства», дубинки и — гвоздь программы — израильская водяная пушка подождут до глубокой ночи. Нет, сперва бледный господин должен разделаться с более актуальным недугом; настала пора посетить «Лечебницу бабушки Маруси», где лечат простуду борщом, головную боль — опиумом, а разыгравшееся воображение — лошадиным транквилизатором.
А в это время в «Жучках»… За капитанским столиком… что такое? Да неужели?… Александра и Коэн целуются? Да! Маркус, регбист-недомерок, бывший бойфренд Александры сгинул: папаша прекратил переводить на него сбережения, потому «придется мне валить в вонючую Англию, чувак». Внимательный взгляд обнаружит: Александра выглядит потрясающе в строгом платье-лапше и с зачесанными вверх волосами. Однако мешки под глазами словно стачаны из грубой кожи, вокруг ноздрей красная припухлость, из которой торчат темные волоски, жесткие и прямые, как сухая трава. Кое-кто сегодня наведывался в лошадиное стойло слишком часто.
Но вы только поглядите на ее новую пассию! Коэн облачился в элегантный поношенный пиджак спортивного кроя от Армани, изгваздав его так, что одеяние более не является средством угнетения. Коэн подстриг бороду и волосы и теперь выглядит лет на пять старше — солидным малым с докторской в кармане. Облапив ручищами Александру, он успокаивает ее: мол, все хорошо, она может спустить ежевечернюю дозу в унитаз, на следующей неделе они поедут на Крит танцевать среди овец, пить минеральную воду и обсуждать их отношения до тех пор, пока не разберутся, что к чему. Его трудно расслышать сквозь птичий клекот и молотобойный ритм, которые извергает вертушка маэстро Пааво, но ясно и так: Коэн говорит Александре, что любит ее и всегда любил.
А что же Владимир? Он расположился на другом конце капитанского столика, наблюдая за нежностями Коэна и Александры под бормотание Гарольда Грина: тот завел очередную невыносимо тягучую песню о том, как однажды он станет новым Соросом. Долгим взглядом окидывает Владимир «Превращения», эту терра инкогнита, сработанную им, Франтишеком и диджеем Пааво за библейский срок в сорок дней. Уже поздно, слишком поздно для понедельника — обычно в этот час Владимир принимается задавать себе вопросы, на которые не получить ответа ни с помощью отрезвляющей дозы лошадиного транквилизатора, ни глотнув бельгийского пива, по пять с полтиной в долларах США за бутылку; пиво и порошок — те ингредиенты, что превратили клуб в крутой и рентабельный.
К примеру, такой вопрос: что сказала бы мать о его нынешнем ловком предпринимательстве? Гордилась бы им? Сочла бы его финансовую пирамидку альтернативой степени магистра экономических наук, полученной без лишних затрат? Неужто им двигало невольное желание ублажить ее? Ведь если вдуматься, какая разница между корпоративным колоссом матери и его развалюхой «ПраваИнвестом»? И правду ли говорят, что детство — это судьба? И что спасенья нет?
И наконец, вопрос, которого Владимир старательно избегал всю ночь, укрываясь за нетрезвыми раздумьями о матери, судьбе, алчности и странном, бесславном пути, проделанном им самим, — от жертвы к ловцу душ.
Где Морган?
2. Смерть Ноге
Морган сидела дома. Морган часто сидела дома. Или преподавала. Или сражалась с сумасшедшими старухами. Или трахалась с Томашем. Кто ее знает. Владимир с Морган мало разговаривали. Их отношения обрели черты устойчивого, разочаровавшего обоих, многолетнего брака. Они теперь чем-то напоминали Гиршкиных: каждый был больше занят собственными маленькими радостями и непомерными страхами, чем друг другом.
Как они могли так жить?
Легко. Владимир, как нам известно, в последнее время трудился сверхурочно, создавая пирамиду «ПраваИнвеста», которая должна была покончить со всеми остальными пирамидами. Морган же почти не расспрашивала Владимира о его процветающем «бизнесе» и в «Превращениях» ни разу не побывала, заявив, что от драм-н-бейса она не торчит, а от Франтишека, нового приятеля Владимира, ее «слегка трясет», кроме того, пропитанная лошадиным транквилизатором толпа вызывает у нее глубокую тревогу.
Справедливо. Было от чего тревожиться.
Впрочем, физическая близость между ними не прерывалась. Осенью и весной в Праве довольно тепло, но в середине декабря температура необъяснимым образом падает до сибирского уровня, и местное население предпочитает «держаться вместе»: престарелые отважно добираются до метро, подростки трутся попами на Старогородской площади, ну а в морозном панеляке остаться без партнера, обдающего твои входные отверстия теплым пивным дыханием, означало бы верную смерть.