Страница 81 из 99
Вот они и жались друг к другу. Во время теленовостей нос Морган иногда устраивался между носом и щекой Владимира, в совершенно тропическом месте, ибо Владимира вечно лихорадило и температура его тела достигала 99,4 градуса по Фаренгейту. Иногда, в холодное утро, он согревал руки между ее бедер, которые в отличие от ледяных щек и сосулек-ушей сохраняли тепло; по прикидкам Владимира, он мог бы с успехом пережить полярную зиму, помещая свои разнообразные конечности меж бедер Морган.
Что до милых пустяков, за пять недель «я тебя люблю» было сказано ровно два раза. Первый раз эти слова невольно вырвались у Владимира, когда он кончил ей в руку и она с умиротворенным, великодушным выражением лица (помни палатку!) вытерлась о грубую, как наждак, столованскую салфетку. Второй раз их произнесла Морган, распаковав специально подобранный рождественский подарок Владимира — собрание сочинений Вацлава Гавела по-столовански с предисловием Борика Града, слывшего столованским Лу Ридом[56]. «Наверное, важно во что-то верить», — написал даритель на титульном листе; правда, трясущийся почерк Владимира выдавал его сомнения на сей счет.
Выходило, что вожделение подпитывалось ревностью. Почему? Воображая, как Морган встречается днем с Томашем, Владимир бесился, что одновременно усиливало его пыл в постели. То же самое было и с Халой, когда та служила в «Темнице»: ему кружила голову мысль, что женщина, которую хочет он, предпочитает быть не только с ним, но и с другими. Простая формула, объясняющая многие любовные связи: он не мог ею владеть, потому он ее желал.
Однако за пределами сексуальных нужд его гнев на Морган неуклонно нарастал, похоть и обида то изничтожали друг-друга, то — в постели, например, — действовали в тандеме. Он чувствовал себя беспомощным. Как ему было убедить Морган в том, что она любит его, а не Томаша, и в том, что она должна отречься от неприглядной тайной жизни в пользу нормальности, нежности и секса, ведь человеку всегда следует находиться по правильную сторону истории — поедать жареного поросенка в «Винном архиве», а не замерзать до смерти в ГУЛАГе?
Но она отказывалась его понять, эта упрямая девушка со Среднего Запада. Отчего ему приходилось работать на два фронта: для утоления похоти он забирался к ней в постель, для утоления обиды надеялся всей душой отомстить. Эти мстительные надежды он связывал с предстоящим двойным свиданием. Потому, когда позвонил Сурок с сообщением, что «Дорога 66», ресторан в его загородном поселке, готова выставить горячий картофель фри в обмен на американские доллары, Владимир с готовностью принял приглашение и от имени Морган тоже.
В Морган чрезвычайно умиляла одна вещь: несмотря на то что формально она принадлежала к высшим слоям среднего класса, на выход у нее имелся только один наряд — тесная шелковая блузка, которую она надевала на первое свидание с Владимиром. Все остальное в ее шкафу было потрепанным и «добротным», как выражаются на Среднем Западе, ибо в отличие от Владимира Морган ехала в Праву не для того, чтобы блистать на балах.
Когда они подъехали к «Дороге 66», Морган нервно одернула рукава своей главной блузки, чтобы та облегала тело, как надо. В третий раз мазнула помадой по губам и зачем-то поскребла передний зуб. Приглядевшись к сиявшей огнями вывеске, она спросила:
— Разве не правильнее «Шоссе 66»?[57]
Владимир загадочно подмигнул и поцеловал ее в щеку.
— Эй, перестань. На мне румяна. Посмотри, что ты наделал.
Она опять полезла в сумочку, и, пока Морган сморкалась и снова пудрила щеки, Владимиру пришлось бороться со столь бесполезным чувством нежности.
— Если ты, Морган Дженсон… на Запад решишь рвануть, — напевал Владимир, пока они шагали рука об руку к жгуче-красной неоновой вывеске мимо засыпанного гравием десятиакрового оврага, которому предстояло стать американским супермаркетом, — езжай за мной… по той дороге… это славный путь.
— Как ты можешь петь? — удивилась Морган, в очередной раз промокая губы салфеткой. — Ведь мы ужинаем с твоим боссом. Неужто ты совсем не боишься?
— Оторвись, коль маза есть, — мурлыкал Владимир, берясь за пластмассовые дверные ручки в виде гремучих змей, — на шоссе шестьдесят шесть.
Их взору открылся изумительный вид: дешевая мебель под красное дерево и всякие американские штучки, ибо в ресторане, как и в песне, проложили дорогу «от Чикаго до Эл-Эй… две тыщи миль… но не робей», прикрепив к каждому столику название какого-нибудь населенного пункта — Сент-Луис, Оклахома, Флэгстафф, «Вайнону не прозевай… Кингман, Барстоу, Сан-Бернардино…».
Сурок и его подружка окопались в Флэгстаффе.
— Володя, а у меня кактус есть! — закричал Сурок через весь огромный ресторан.
Столик «Флэгстафф» действительно украшал искусственный кактус пронзительного цвета, и выглядел он куда солиднее, чем нелепые шестифутовые Городские Ворота Сент-Луиса или заброшенная фактория из Джеронимо на соседних «аризонских» столиках.
— Говорят, за кактусом в очередь пишутся, — с достоинством сообщил Сурок по-английски, после того как все перезнакомились и заказали молочные коктейли с шоколадом.
В порядке европеизации Владимир заставил Сурка приобрести десять черных водолазок и десять пар слаксов у компании из штата Мэн, специализирующейся на этом виде продукции, и в тот вечер босс выглядел так, будто собрался на либеральную вечеринку, устраиваемую в Верхнем Вест-Сайде по случаю Дня благодарения. Что касается любви всей его жизни, Леночки, о ней можно было бы написать целый роман, потому здесь мы ограничимся лишь описанием ее прически.
В начале 90-х женщины на Западе предпочитали короткие стрижки — «паж» или «шапочка», но Лена продолжала сооружать прически в старом русском стиле. Отказываясь придерживаться чего-то одного — распустить волосы либо зачесать их наверх, — она сочетала оба подхода: пышная грива опускалась на ее плечи, а еще пятнадцать фунтов пронзительно-клубничных волос были перехвачены на макушке громадным белым бантом. За каскадами локонов виднелось mil'en'koe russkoe lichiko с высокими монгольскими скулами и остреньким носиком. Одета она была в точно такие же водолазку и слаксы, как у Сурка, отчего пара напоминала молодоженов, путешествующих во время медового месяца.
— Очень рад, — Сурок поцеловал Морган руку. — Сегодня мы с Леночкой практикуемся в английский, так что, пожалуйста, исправлять выражения Сурка. По-моему, по-английски меня зовут «граундхог», но словарь выдает еще и… «обормот»… нет, «мармот». В ваша страна водится такое маленькое животное? Владимир говорит, что теперь все должны говорить по-английски!
— Жаль, что подзабыла русский, я учила его в колледже. — Морган ободряюще улыбнулась Сурку, словно русский до сих пор оставался языком мирового значения и стоил того, чтобы его учить. — Я немного говорю по-столовански, но это не одно и то же.
Пары уселись друг против друга. Сурок широким жестом заказал еду на всех: бургеры с зеленью для дам и бургеры со страусятиной для мужчин.
— А еще три порции картошки фри с острым соусом, — потребовал он у официантки. — Люблю эту гадость. — Он широко улыбнулся сотрапезникам.
— Значит… — неуверенно произнес Владимир, не зная, как начать этот Ужин Отмщения.
— Да, — Сурок кивнул Владимиру, — значит.
— Значит… — улыбнулась Морган Лене и Сурку. Бедняжка, она уже хрустела пальцами под столом. — Как вы познакомились друг с другом?
Оригинальнее вопроса на двойном свидании и придумать было нельзя.
— М-м… — Сурок ностальгически заулыбался. — Длинна история, — ответил он на ломаном, но, как ни странно, симпатичном английском. — Я расскажу? Да? Хорошо? О'кей. Большая история. Как-то Сурок идет в Днепропетровск, на Восточную Украину, значит, и много людей делают ему плохо, тогда Сурок делает им очень плохо, и, э-э-э, время на часах тик-так, тик-так, и иголка на часах два круга делает, двое суток проходят, и Сурок жив, а враги его… э-э… умерли.
56
Лу Рид (р. 1942) — известный американский рок-музыкант, прославившийся в качестве лидера группы «Велвет андеграунд»; после распада группы делает успешную сольную карьеру.
57
Правильнее. Песня Бобби Троупа «Шоссе 66» стала особенно популярной после того, как ее исполнили «Роллинг Стоунз».