Страница 46 из 130
Глава XVII.
Дядя Джон
В милях четырёх к востоку от Канемы находилась плантация, куда был послан Гарри в то утро, о котором мы уже упомянули. Молодой человек ехал с поручением в весьма незавидном расположении духа. Дядя Джон, как всегда называла его Нина, был назначен опекуном её имения, и при том таким, ласковее и любезнее какого Гарри не мог пожелать. Его уверенность в Гарри была безгранична; и он считал эту уверенность за величайшее благодеяние для себя, потому собственно, как он, шутя, выражался иногда, что и с своей-то плантацией, по её обширности, он едва-едва управлялся. Подобно всем джентльменам, которые ставят своё собственное спокойствие выше всего в мире, дядя Джон воображал, что весь мир старается, во что бы то ни стало, нарушать его спокойствие. Всё мироздание так организовано, что люди должны работать и трудиться; а из этого следует, что никто не имеет столько заботы, сколько человек, который положил себе за правило ни о чём не заботиться. Дядя Джон систематически, и по самому обыкновенному порядку вещей, был обманываем и обкрадываем управляющими, неграми и бедными скоттерами; а что ещё хуже, он за это постоянно получал выговоры от жены и постоянно находился под страхом. Природа, судьба или вообще то, что тасует и сдаёт карты супружества, и с обычною заботливостью уравнивает противоположности, распорядилось так, что весёлый, самодовольный, беззаботный дядя Джон должен был сочетаться брачными узами с женщиной бойкой, деятельной, предприимчивой и решительной, не оставлявшей в покое ничего, что её окружало. Постоянно вмешиваясь в хозяйственные распоряжения, постоянно представляя на вид злые умыслы, измены и заговоры, которыми изобилует плантация, постоянно внушая необходимость заниматься различными разбирательствами, решениями и исполнениями приговоров, несноснейшими для любящего спокойствие, жена дяди Джона была, существом, беспрестанно нарушавшим его физический и нравственный покой. Дело было в том, что заботы и ответственность, увеличиваемые небрежностью мужа, преобразовали эту достойную женщину в род страшного дракона из садов Гесперидских. По мнению её доброго супруга, она никогда не спала, воображая при этом, что не должны спать и другие. Всё это было очень хорошо, по мнению дяди Джона. Он не сердился на неё, когда она проводила целую ночь на ногах; не сердился, когда она дремала, высунув из окна голову и карауля коптильню; не сердился, когда она вскоре после полночи тайком выходила из дому, чтоб подловить Помпея, или обойти Коффи; нисколько не сердился, только бы эти обязанности не возлагались на него. Да и какая была бы в том польза? Если окорока и будут украдены между двумя и тремя часами ночи, и проданы Абидже Скинфлинту за ром, — что же здесь станешь делать? Да, да Джон должен спать; если б за это удовольствие нужно было заплатить окороками, он бы заплатил; но спать всё же он должен, и он спал. Если он и был бы убеждён в душе, что Коффи, пришедший поутру с длинным лицом объявить о покраже и предложить меры к открытию воровства, что этот Коффи был главным участником в краже,— что же из этого следует? Ровно ничего! Ведь дядя Джон не мог же уличить его! Коффи, с тех пор как родился, не сказал ещё ни слова правды; какая же была бы польза из того, если б он стал сердиться и кричать, чтобы выпытать из Коффи правду? Нет, нет! Мистрисс Джи, как дядя Джон обыкновенно называл свою супругу, могла делать подобные вещи, но из этого ещё не следует, что она должна была утруждать и его такими поручениями. Нельзя, впрочем, сказать, чтобы дядя Джон был ровного характера: человеческое терпение имеет свои пределы, но бывают минуты, когда и самый терпеливый человек выходит из себя. Так и дядя Джон, добрейший и лучший человек в мире, подвергался от времени до времени тропическому урагану гнева, под влиянием которого он топал ногами, бесновался и бранился с удивительной энергией; в эти минуты вспыльчивости, все скорби, скрывавшиеся на дне его души, выбирались на верх и летали около него, как калёные ядра по всем направлениям. В эти минуты он проклинал негров, проклинал управителей, проклинал Коффи, Помпея и Дину, проклинал несчастных скоттеров, проклинал мистера Абиджу Скинфлнита, и говорил, что он пошлёт их со всеми неграми в такое место, назвать которое запрещает нам приличие. Он изливал страшные угрозы: грозил перерезать всех, содрать с живых кожу или продать в Джорджию. Весь этот шум, все эти угрозы негры выслушивали, поворачивая белки своих глаз и упирая языками в щёки с видом величайшего удовольствия. Опыт в достаточной степени доказал им, что вследствие таких порывов гнева никто ещё не был зарезан, ни с кого не сдирали кожу, никого не продавали в Джорджию. Поэтому, когда с дядей Джоном случался подобный припадок, они поступали как курицы перед грозою, — убегали в хижины и выжидали прекращении грозы. Совсем другое дело, когда гнев проявлялся в мистрисс Гордон. Они убедились, что угрозы её что-нибудь да значили; хотя часто случалось, что во время оказания самого необходимого правосудия, дядя Джон, разумеется, под влиянием чрезмерного юмора, бросался между виновным и его госпожой, и с триумфом уводил его, подвергая свою особу самым серьёзным последствиям. Читатели не должны выводить из этого, что мистрисс Гордон была на самом деле и от природы злая женщина. Нет! Она была одною из тех строгих домохозяек, которые встречаются на каждом шагу, одною из тех женщин, которые обречены бороться, без посторонней помощи, за порядок и аккуратность, с целым светом, во всеоружии. Если б она имела счастье родиться в Вермонте или Массачусетсе, она прослыла бы там за женщину, которую нельзя обмануть на полцента при покупке какой-нибудь провизии, которая инстинктивно угадывала, что в известной вязке дров недоставало столько-то поленьев, или в фунте масла недоставало столько-то золотников. Поставьте такую женщину во главе беспорядочной толпы негров, составляющей население плантации, дайте ей в помощь плута управляющего, окружите её ворами скоттерами, которым, по самой организации общества, не представляется никаких других средств к существованию, кроме воровства; прибавьте к этому беспечного мужа и землю, для которой миновали лучшие дни, и которая быстро приближается к бесплодию,— и вы не будете судить слишком строго о характере мисстрис Гордон, не станете порицать его, если он не всегда подчинялся условиям скромности. Чепец мистрисс Гордон всегда имел какой-то ощетиненный вид; всегда наводил собой какой-то ужас, тем более, что сама мистрисс Гордон редко сидела на месте. Правда, иногда она опускалась на стул, но сейчас же вскакивала, чтобы присмотреть за хозяйством, или прокричать, со всею силою своих лёгких, какое-нибудь приказание на кухню. Когда Гарри остановился у подъезда к господскому дому, ворота для него были отворены Помпеем, престарелым негром, которому предоставлена была эта обязанность из уважения к преклонности его лет.
— Господь с вами! Это вы, Гарри? Пожалуйста, держитесь подальше от нашего господина! У нас в доме страшная буря!
— Что там случилось, Помпей?
— С нашим господином сделался припадок! Рвётся, мечется, стучит ногами и бранится словно сумасшедший!
— Чего доброго, и в самом деле не рехнулся ли! Привязал Джека к столбу и клянётся, что изрубит его в куски. Хи! Хи! Хи! Вот у нас как! Привязал, да и только! Хо, хо, хо! Презабавная штука! Надрывается, что есть мочи; если вы хотите поговорить с ним,— то обождите лучше, когда он успокоится!
Сказав это, старик потряс седой головой своей и причмокнул губами с невыразимым удовольствием. Медленно подъезжая к дому по длинной аллее, Гарри увидел осанистую фигуру мистера Джона, ходившего взад и вперёд по балкону, кричавшего и грозившего самым исступлённым образом. Это был дородный, средних лет, мужчина, с круглым лицом и высоким лбом, окаймлённым чёрными волосами, с весьма заметною проседью; голубые глаза, чистое, румяное, полное лицо, рот, украшенный безукоризненной белизны зубами, придавали ему, когда он находился в приятном расположение духа, вид прекрасного и приятного мужчины. В настоящую минуту его лицо имело багровый цвет; стоя на балконе, он изливал своё негодование на грубого, оборванного негра, который, будучи привязан к столбу, представлял собою картину совершенного равнодушия; картиной этой любовалась толпа негров, мужчин, женщин и ребятишек.