Страница 47 из 130
— Я тебя выучу! — кричал Джон, грозя кулаком. — Слышать не хочу твоих оправданий! Ты не хотел слушаться меня! Я ж тебе задам! Я убью тебя, непременно убью! Искрошу на мелкие кусочки!
— Ничего не будет, ты это сам знаешь! — проговорила в то же время мистрисс Гордон, сидевшая позади его у окна. — А вот и не сделаешь, это ты сам знаешь! Это знают и они! Всё это кончится, как и всегда, одним криком., лучше бы оставил свои пустые угрозы:— они только делают тебя забавным!
— Замолчите, пожалуйста! Я хочу быть господином в моём доме! Адская собака! Кофф! Секи его! Что же ты думаешь? Секи, говорю я! Чего же ты ждёшь?
— Если господину угодно! — сказал Кофф, выкатывая свои глаза и принимая на себя умоляющий вид.
— Если мне угодно! Чёрт возьми! Если я говорю, значит мне угодно! Начинай же сию минуту! Или постой, я его сам отделаю. — И схватив лежавший вблизи его кожаный ремень, он навернул его на обшлаг, побежал с лестницы, но, оступившись, полетел вниз головой к тому самому столбу, у которого был привязан преступник. — А! Ты теперь доволен! Ты убил меня! Расшиб мне голову! Я должен месяц пролежать в постели, и всё из за тебя, неблагодарная собака!
Коффи и Самбо подбежали на помощь, бережно подняли своего господина, и начали сметать пыль с его платья, подавляя смех, которым готовы были разразиться; между тем преступник счёл эту минуту за самую лучшую, чтоб выразить свою покорность.
— Простите меня, сэр! Я говорил им, чтоб они выехали, но они отвечали, что не выедут. На уме у меня ничего не было дурного, когда я сказал им: пусть лучше приедет сам господин; ничего нет дурного на уме и теперь! а всё-таки думаю, лучше будет, если приедет сам господин! Эти скоттеры народ преупрямый; они нашего брата и знать не хотят. Они всегда поступают самым странным образом; право так! Я вовсе не думал ослушаться вас, вовсе не думал! Я подумал только, что если господин возьмёт лошадь и поедет туда, он их выгонит; другой никто этого не сделает! Мы, по крайней мере, этого не можем сделать! А что я говорю истину, то свидетель тому Бог. Господин может убедиться в этом: пусть он возьмёт лошадь, съездит туда, и посмотрит. Он скажет тогда, что я говорю правду и что на уме у меня ничего дурного нет и не было.
Шумная сцена эта, надобно сказать, была следствием неисполненного приказания выгнать бедное семейство скоттеров, поселившееся в пустой хижине, на отдалённом краю плантации Гордона. Мистрисс Гордон с помощью неутомимого внимания и деятельности открыла этот факт и не давала мужу покоя до тех пор, пока не было предпринято мер к удалению несчастных. В силу такой докучливости, дядя Джон поручил Джеку, дюжему негру, в утро этого дня, отправиться к скоттерам и выгнать их. Джек, по наследству питавший глубокую ненависть к скоттерам, которую негры обнаруживают к ним на всех плантациях, пустился в путь весьма охотно, сопровождаемый двумя огромными собаками, насвистывал во всю дорогу самые весёлые арии. Но, когда он увидел бедную, жалкую, больную женщину, окружённую четырьмя голодными ребятишками, молоко его матери заговорило в нём, и вместо того, чтобы выгнать их, он выпросил в соседней хижине блюдо холодного картофелю, и подал несчастным с тем, однако же, видом пренебрежения, с которым иногда бросают кость дворовому псу. Сделав это, он воротился домой уже не с прежнею весёлостью и донёс своему господину, что никаким образом не мог выгнать скоттеров: если господину непременно хочется их выгнать, то не угодно ли ему самому распорядиться. Известно всем, что порыв гнева часто происходит совсем не от того предмета, над которым он разражается. Когда облако чересчур заполнено электричеством, тогда трудно угадать, который громовой отвод привлечёт его к себе более другого. Мистер Гордон получил неприятные письма от своего адвоката, выслушал неприятную нотацию от жены, его булки за завтраком были слишком засушены, кофе пережарен, кроме того он чувствовал ревматизм в голове, и надобно было разделаться с управляющим. Вследствие всего этого, хотя в поступке Джека не было ничего дерзкого, но буря разразилась над ним и бушевала, как мы уже видели. Благодаря непредвиденному обстоятельству, самая тяжёлая часть тучи рассеялась, и мистер Гордон согласился простить виновного, с тем условием, если Джек приведёт немедленно лошадь, на которой он мог бы отправиться к скоттерам и лично убедиться, можно ли их выгнать с плантации. Он упросил Гарри, пользовавшегося его особенным расположением быть его спутником,— и через четверть часа они уже ехали по направлению к хижине.
— В высшей степени невыносимо всё то, что мы, владетели плантаций, должны терпеть от этого рода созданий! — сказал мистер Гордон. — Надо бы сделать облаву и вывести их, как выводят крыс. Эта мера была бы для них благодеянием; единственная вещь, которую можно сделать для их пользы, заключается в том, чтоб уничтожить их всех до единого. Что касается до милостыни, то мне кажется, это тоже самое, что бросать добро в мусорную яму. Нужно бы издать закон,— да мы и будем иметь этот закон,— чтоб скоттеров не существовало в нашем штате.
Разговаривая в этом роде, мистер Гордон прибыл наконец к дверям жалкой, полуразрушенной хижины, из маленьких окон которой, не защищённых стёклами, выглядывала тёмная пустота, как из глазных отверстий черепа. При их приближении, двое испуганных, или, вернее, запуганных детей спрятались за угол. Толчком ноги мистер Гордон отворил дверь и вошёл. На грязной соломе, скорчившись, сидела жалкая, изнурённая женщина, с большими, дико блуждавшими глазами, с впалыми щеками, с растрёпанными, всклокоченными волосами, с длинными, сухими руками, похожими на птичью лапу. К её тощей груди прильнул чахлый ребёнок, и толкал в эту грудь костлявыми ручонками, как будто вызывая из неё питательность, в которой отказывала сама природа; двое испуганных детей, с лицами, покрытыми синеватою бледностью, верным признаком голода, держались за её оборванное платье. Вся эта группа плотно сжималась в одну массу, стараясь как можно дальше отодвинуться от незнакомца, и смотрела на него большими испуганными глазами, как группа диких зверей, преследуемых охотником.
— Зачем вы пришли сюда? — было первым вопросом со стороны мистера Гордона, вопросом, предложенным весьма нерешительным тоном, потому что, говоря сущую правду, враждебное настроение его духа начинало колебаться. Женщина не отвечала; но, после непродолжительного молчания, младший ребёнок пропищал пронзительным голосом:
— Затем, что больше некуда нам деться!
— Действительно, — сказала женщина, — мы расположились было на плантации мистера Дюрана; но Батфилд, его управляющий, разрушил хижину почти над нашими головами. Куда же деваться нам?
— Где твой муж?
— Ушёл искать работы. В том-то вся и беда, что он нигде не может отыскать её: как будто никто в нас не нуждается. Надо же нам где-нибудь приютиться, — говорила женщина плачевным, умоляющим тоном,— не умереть же, хотя в тысячу раз было бы лучше, если бы мы умерли!
Глаза мистера Гордона остановились на двух-трёх холодных картофелинах в глиняном горшке, которые старуха очевидно берегла с особенным тщанием.
— Что ты делаешь с этим картофелем?
— Берегу детям на обед.
— Неужели у тебя больше ничего нет к обеду? — спросил мистер Гордон громким, резким тоном, как будто недавно утихнувший гнев быстро к нему возвращался.
— Ничего, отвечала женщина.
— Что же вы ели вчера?
— Ничего.
— А третьего дня?
— Подобрали кой-какие кости у хижин ваших негров; да к этому нам подали кое-что из печенья.
— Чёрт возьми! Почему же ты не послала в мой дом попросить ветчины? Собирать кости и всякую дрянь около хижин! Чёрт знает, на что это похоже! Почему ты не послала ко мне. Неужели вы считаете мистрисс Гордон за собаку, которая кусает встречного и поперечного! Оставайтесь же здесь, пока я не пришлю вам чего-нибудь поесть. Слышите! предоставьте мне позаботиться о вас. И если вы намерены поселиться здесь, то надобно поправить хижину. Теперь ты видишь, — сказал он Гарри, садясь на лошадь, — что значит быть созданием с крючками на спине! Всякий, кто вздумает, может повиснуть на них! Дюран выгоняет от себя этих людей, Петерс тоже выгоняет, и что же из этого следует? Они отправляются ко мне, и селятся на моей плантации, потому собственно, что я добрый, старый дурак! Это, я тебе скажу, чертовски скверно! Они плодятся, как кролики! Не могу постичь, зачем Господь создаёт подобных людей? Вероятно, с какой-нибудь благою целью. У этих несчастных всегда груда детей; тогда как иные живут в изобилии и роскоши, до смерти желают детей,— и не имеют их, а если и появляются дети, то скарлатина, коклюш и другие болезни похищают их. Господи, Господи! В мире этом, во всём-то заметна страшная неурядица! Что-то я скажу теперь мистрисс Джи. Она — так я знаю, что скажет. Она скажет, что и всегда говорила, и что всегда будет говорить. Желал бы я, чтоб она сама посмотрела на них,— право, желал бы! Мистрисс Джи в своём роде прекраснейшая женщина — это не подлежит ни малейшему сомнению; но в ней ужасно много энергии. Для спокойного человека как я, это чрезвычайно утомительно, чрезвычайно тяжело! С другой стороны, не знаю, что бы я стал делать без неё? Уж как же она напустится на меня за эту женщину! А что станете делать? И то сказать, не умирать же ей с голоду. Холодный картофель и старые кости! Это ужасно! Таким людям не следовало бы, мне кажется, и жить на свете; но если они хотят жить, то должны есть, что едят христиане. Кажется, это идёт Джек... Зачем он не выгнал их до моего приезда? Он бы избавил меня от всех неприятностей. Отправляя меня в хижину, он знал, собака, что делает. Джек! Эй! Джек! Поди сюда!