Страница 107 из 130
— Извините, мистер Клейтон, — сказала она, — за мой суровый вчерашний приём. Не всегда мы в состоянии располагать своими чувствами, и потому не всегда можем делать то, что следует. Благодарю вас за расположение к нам. К сожалению, у нас много добрых людей, но весьма немногое могут они сделать.
— Не могу ли я помочь тебе в выборе адвоката? — сказал Клэйтон.
— Нет, мне не нужен адвокат... Я не хочу его. Я не хочу его. Я не стану оправдывать себя: пусть закон совершает своё дело. Если увидите Гарри, скажите ему, что я люблю его. Если можете помочь ему — помогите. Если можете поделиться с ним своим временем, влиянием или деньгами, если можете доставить ему средства удалиться в страну, где он будет пользоваться общими человеческими правами, сделайте это: и благословение несчастных снизойдёт на вас и на ваше потомство. Вот всё, чего я прошу от вас.
Клейтон встал, чтобы удалиться. Он исполнил поручение. Он собрал все сведения, и даже более, чем желал Гарри. Долго думал он, писать ли к Гарри обо всём, или совсем ничего не писать. Факты, которые ему предстояло сообщить, были таковы, что пламя, бушевавшее в душе Гарри, легко бы могло обратиться в настоящий вулкан. Клейтон трепетал при мысли, что пожар этот примет самые грозные размеры, и ещё более вооружит против него то сословие, с которым он находился в борьбе. Полагая, однако же, что Гарри лучше получить эти сведения в предупредительном и осторожном виде, Клейтон сел и написал следующее:
"Я получил твоё письмо... Не считаю за нужное говорить, что я сожалею о всём, что случилось в столь непродолжительный промежуток времени; сожалею, вспоминая сколько о тебе, столько же и о том создании, которое так дорого и священно для нас обоих. Гарри, я, нисколько не стесняясь, допускаю, что ты живёшь среди людей, которые делают величайшие несправедливости. Я допускаю, что ты наравне с прочими людьми, имеешь право на жизнь, на свободу и на возможность наслаждаться счастьем. Я допускаю, что ваше племя страдает и притом несравненно более, чем страдали наши отцы. Конечно, я знаю, — весьма жестоко со стороны свободного человека советовать терпение другому человеку, который угнетён и страдает, а между тем я должен посоветовать тебе именно это; мой долг, долг каждого человека — добиваться отмены несправедливых законов, которые угнетают вас. Не постигаю причины, почему отношения между господином и слугами должны измениться, если слуги сделаются людьми свободными. Я утешаю себя мыслью, что такая перемена принесла бы существенные выгоды, как господину, так и невольнику. Если это правда, то время обнаружит её, и тогда перемена неизбежна. Относительно тебя, лучший совет мой: бежать в один из северных штатов. Там я доставлю тебе средства начать жизнь при более благоприятных обстоятельствах. Очень жаль, что я должен сообщить тебе весьма неприятные известия о твоей сестре. Её продали в один торговый дом в Александрии, и, в отчаянии, она убила детей. За это она содержится в тюрьме и ждёт судебного приговора. Я был у неё и вызывался сделать всё, что от меня зависит для облегчения её участи. Она отклонила от себя моё предложение; она не хочет жить и уже призналась в своём преступлении, так что никакая помощь, хотя бы она и пожелала её, не в состоянии измениться участи. Она мысленно обнимает тебя и желает тебе всего лучшего. В следующий раз я поговорю с тобой поболее. После всего, что сказано в этом письме, я не могу не сознаться в душе своей, каким оно сухим, холодным должно показаться тебе. Если б у меня была такая сестра, как твоя, и если б жизнь её была такая же злосчастная, я чувствую, что у меня не достало бы духу размышлять о подобных вещах, и боюсь, что ты вполне разделяешь моё мнение; во всяком случае, я принимаю несправедливость эту к сердцу, — твоё горе, я считаю своим горем, и уверяю, что с Божией помощью, исправление и уничтожение такого зла будет целью моей жизни. Судебный приговор ещё не скоро, и верь, что до той поры у твоей сестры есть добрые люди, которые сделают всё, что только можно сделать лучшего для неё в её положении".
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Клейтон возвратился домой и сообщил результат первого своего совещания с пресвитерианским духовенством.
— Признаюсь, я этого не ожидала, — сказала мистрис Клейтон.
— Я, совершенно напротив, ожидал, что это так и будет, — сказал судья Клейтон. — Ты толкнулся к пресвитерианам, которые с нами в родственных связях. Попробуй обратиться теперь к епископалам, методистам, баптистам, и ты услышишь от них ту же самую историю. Весьма немногие или, вернее, никто из них не решится на такое предприятие; у них, подобно мне, нет ни надежды, ни уверенности; а что касается других сословий, то о помощи от них не следует и думать.
Глава XLIII.
Пустыня
При изучении человеческой натуры, всего более интересуют нас взгляды различных людей на один и тот же предмет. Иногда перемена положения или непостоянство темперамента в состоянии переменить всю силу какого-нибудь довода, а вследствие этого обстоятельства можно утвердительно сказать, что непогрешимость суждений наших — вещь невозможная. Мы привыкли смотреть на доводы за и против системы невольничества глазами людей, не испытавших лишения свободы; так смотрят на этот предмет даже и те, которые всею душою ненавидят его. Мы не знаем цены свободе, потому что всегда свободны. Материалов для непогрешимости в суждениях мы не будем иметь до тех пор, пока не согласуем наших взглядов и понятий со взглядами и понятиями тех, которые падают под игом невольничества и чувствуют в сердцах своих острое его жала. Скорби и страдания других не производят на нас сильного впечатления; хотя мы иногда и ощущаем их, но очень скоро утешаемся. Мы весьма хладнокровно говорим и рассуждаем о многих предметах, которые, если бы касались нашей личности, наверное лишили бы нас спокойствия и возможности владеть своими чувствами. Мы видели, как говорят и рассуждают владельцы невольников, видели, как рассуждают люди, которые с помощью общественного мнения и христианского братства поддерживают владельца и усиливают его уверенность в своём положении. Для большей ясности и полноты нашего рассказа, мы должны теперь сообщить о том, как думают и говорят о невольничестве сами невольники, и потому просим читателей последовать за нами в непроницаемую чащу Ужасного болота. Представьте себе тихий, тёплый индийский вечер. Природа как будто тонет в золотистом, тонком тумане, вершины деревьев тихо колеблются и чуть-чуть дрожащие листья их точно шепчутся между собою, боясь нарушить всеобщее спокойствие и тишину. В диком винограднике, которого лозы опускались вокруг знакомого нам острова тысячами фестонов, красовались пурпурные кисти винограда. Маленькая колония Дрэда увеличилась прибытием старого Тиффа с детьми и Гарри с женою. Дети и Тифф были приняты в хижину вдовы, муж которой сделался жертвою бесчеловечных охотников, как мы уже сказали в одной из предыдущих глав. население общими силами построило для Гарри и Лизетты хижину, смежную с другими. В настоящую минуту старый Тифф копал картофель с нескольких гряд, принадлежавших всей колонии. Дети бегали по острову, собирая осенние цветы и виноград.
Дрэд, находившийся в течение ночи в отсутствии, лежал на траве в тенистой стороне острова и держал в руке библию, изношенный переплёт которой и захватанные пальцами углы листов, доказывали её частое употребление. Эта библия принадлежала Датчанину Вези. Дрэд лежал, облокотившись на обе руки, которые поддерживали его массивную голову; большие чёрные глаза его задумчиво смотрели на колебавшиеся вершины деревьев и от времени до времени следили за рассеянными, белыми облаками, тихо плававшими по голубому небосклону. В Дрэде находились такие элементы, которые при других обстоятельствах, могли бы сделать из него поэта. Его развитый организм и энергический характер были чрезвычайно восприимчивы и пробуждали в его душе симпатию ко всем главным силам природы. Единственною книгою, которую он имел привычку читать, которая услаждала его и развивала в нём душевные силы, была библия. По своей организации и складу своего ума, Дрэд был похож на тех людей, которые любили скитаться в диких местах и получали вдохновение в пустыне. Замечательно, что во всех веках, общества и отдельные лица, страдавшие от угнетения, всегда искали утешения в Ветхом Завете или в книге Откровения. Даже и в тех случаях, когда многие места оставались непонятными, эти священные книги имели вдохновляющую силу, подобно бессловесной, но передающей все движения души, симфонии, разыгрываемой стройным оркестром, в котором громкие и стройные басовые инструменты сливаются с мягкими и нежными звуками других инструментов и производят дивную гармонию. В Библии скрывается неопределённая сила, как-то особенно возбуждающая душу угнетённых. В ней есть отличительное свойство привлекать, располагать к себе, так что люди, совершенно изнемогающие под бременем сильных горестей, и готовые при своей немощи предаться унынию, с жадностью читают предсказания о страшном суде, когда Сын Человеческий, должен прийти во всей своей славе, и все святые ангелы с ним, и воздать каждому по делам его. В душе Дрэда эта мысль господствовала над всеми другими. Он всё перетолковывал под её ноту. В то время, когда холера производила страшное опустошение, он находился в сильном волнении, каждое его слово, каждое движение носило на себе отпечаток какой-то торжественности. Бич этот был для него вскрытием печати, звуком трубы первого ангела, предвестником других ужаснейших бедствий. Дрэд не питал личной злобы и ненависти ни к одному человеческому существу. При диком отшельническом образе жизни, ему редко приводилось обнаруживать лучшие способности своей души; но всё же, отдавая ему справедливость надо сказать, что в нём не было недостатка в нежности, которая проявлялась преимущественно перед детьми и животными низшего разряда. В часы досуга, с помощью своих особенных способностей, он находил удовольствие созывать к себе из глубины окрестных лесов и кормить белок и птиц. Отправляясь ли на охоту, или оставаясь дома, он постоянно держал в карманах своей охотничьей одежды какие-нибудь зёрна. В настоящую минуту, углублённый в созерцание природы, он услышал Тедди, который невдалеке от него призывал к себе сестру.