Страница 106 из 130
— Конечно; в этом я не сомневаюсь. Надо вам сказать, что в здешних краях есть один негр, который бродяжничает по болотам вот уже несколько лет. Иногда по целым месяцам о нём нет ни духу, ни слуху, — а потом вдруг появится — то в одном месте, то в другом; замечательно при этом, что никто не может поймать его. Нет никакого сомнение, что негры всех плантаций знают его, но никто из них ни за что в свете не сознаётся в том. О, они чрезвычайно скрытны. Это, я вам скажу, страшно развращённое племя!
— К мистеру Гордону вместе с этим обширным поместьем, кажется, перешла во владение и сестра Гарри? — сказал мистер Клейтон.
— Да, да! — отвечал мистер Джекил, — эта женщина наделала нам порядочных хлопот. Представьте! убежала в Цинцинатти, и я должен был ехать туда и выследить её. Это, я вам скажу, стоило больших беспокойств и издержек. Если б не любезность и услужливость со стороны местных властей, дело бы вышло дрянь.
— Значит вы успели воротить её, — сказал Клейтон, — а я приехал поговорить с мистером Гордоном, не продаст ли он её?
— Опоздали! Он уже продал. В настоящее время она находится в Александрии, в доме Бигона и Борна.
— С детьми?
— Разумеется. Продажу эту я некоторым образом вменяю себе в заслугу. Том, человек вспыльчивый, и к тому же страшно зол на сестру Гарри за её упрямство. Я уж и не знаю, что бы сделал он с ней, если б я его не усовестил. Я показал ему на некоторые долги, уплату, которых нельзя отлагать на отдалённый срок без большего ущерба имению; словом, я убедил мистера Гордона продать эту женщину. Я старался успокоить его и своим влиянием привести его в лучшее настроение духа, — сказал мистер Джекил, — если вы хотите купить эту женщину, то всего вероятнее, что вам её не продадут.
Клейтон, узнав всё, что хотел узнать, немедленно отправился в Александрию. Здесь, в народе, он заметил чрезвычайное волнение.
Одна невольница, говорили ему, которую следовало отправить отсюда в оковах, умертвила двоих своих детей. Лишь только молва об этом дошла до слуха Клейтона, как он инстинктивно угадал, что эта невольница была Кора Гордон. Он поспешил в суд, надеясь собрать там более верные сведения, здание суда окружено было такой массой народа, что пробраться сквозь неё стоило больших усилий. У решётки, отделявшей подсудимых от судей, в глубоком трауре сидела женщина, лицо которой, бледное, изнурённое, всё ещё сохраняло следы прежней красоты. Блестящие чёрные глаза имели какое-то особенное, зверское выражение. Тонкие неподвижные черты сохраняли спокойную решимость. Вообще всё лицо носило на себе оттенок глубокой торжественности. По-видимому, на все формальности суда она смотрела с величайшим равнодушием. Наконец она заговорила, дрожащим, но звучным голосом:
— Если джентльмены позволят мне говорить, то я избавлю их от лишнего труда допрашивать свидетелей. Зачем пускаться в длинные допросы и расследования, когда можно избежать их.
Эти слова возбудили всеобщее любопытство; между зрителями, наполнившими, всю залу, заметно было сильное волнение.
— Можешь говорить, — сказал судья.
Подсудимая встала, развязала ленты своей шляпки и посмотрела на собрание судей с выражением безумной радости, смешанной с сознанием ужасного преступления.
— Вы хотите знать, — сказала она, — кто убил этих детей? Извольте, я скажу вам. И при этом она окинула взором всех зрителей, взором, столь выразительным, как будто она вызывала на борьбу с собой всё собрание: убила их я.
Сделав это странное признание, которое произвело в зрителях сильное волнение, она в течение нескольких секунд оставалась безмолвною.
— Да, — продолжала она, — я убила их; и о, как рада, что это сделала! Вы хотите знать, почему я их убила? Потому, что любила их... любила так горячо, что для спасения их душ решилась погубить свою душу. Я слышала, что некоторые считают меня за сумасшедшую, и думают, будто я совсем не знала, что делала. Они ошибаются: я сделала это совершенно в здравом уме. Я родилась, чтоб быть невольницею моего отца. Ваша старейшая, гордая, виргинская кровь течёт в моих жилах, как течёт она в большей половине тех несчастных, которых вы бичуете и продаёте. Я была законною женою благородного человека, который сделал всё, что от него зависело, чтоб избежать ваших бесчеловечных законов и освободить меня. Мои дети родились свободными, воспитывались, как свободные, пока сын моего отца не начал процесса и не обратил нас в невольников. Судья и присяжные помогли ему... Все ваши законы, все блюстители закона помогали ему похитить права вдовы и сирот. Судья объявил, что сын мой, будучи невольником, поможет иметь собственности, кроме мула да плуга; и нас передали в руки Тома Гордона. Я не буду говорить, что это за человек: такое объяснение ни к чему не поведёт. В день Судный Господь воздаст ему за его беззакония! Я успела, однако же, бежать от него в Цинцинати. Он послал за мной туда, и закон выдал меня. Завтра мне предстояло отправиться отсюда в оковах, и с этими детьми, — с сыном-невольником, с дочерью...
Взгляд, который она бросила в этот момент на всё собрание, говорил выразительнее всяких слов.
— Они прочитали вечерние молитвы, пропели гимны и потом, когда заснули сном невинности, я отправила их на зелёные, никогда неувядающие пажити. Говорят, это ужасный грех. Верю. Но я уже сказала, что для спасения их души, решилась погубить свою душу. Мне теперь не на что надеяться и нечего бояться. Теперь мне всё равно, куда бы меня ни отправили, что бы со мной ни сделали. Я знаю одно, что дети мои вне всякой опасности. Обращаюсь к вам, матери семейств! На моём месте вы бы сделали тоже самое; в противном случае, или вы не знаете, что такое рабство, или не любите детей своих, как я любила моих. Я кончила.
Она села, сложила руки на груди, потупила взоры, и казалась совершенно равнодушною к дальнейшим мнениям и действиям судей. Через несколько минут её отвели в тюрьму. Клейтон решился в душе своей сделать для облегчения её участи всё, что только можно. Её признание устраняло теперь всякие допросы. Клейтон, однако же, надеялся пробудить к мой сострадание некоторых друзей своих, живших в этом городе. Нa другой день он зашёл в тюрьму с одним священником и выпросил позволение видеться с ней. Преступница приняла их с таким спокойствием, как будто сидела в гостиной. Клейтон представил ей высокопочтенного мистера Дентона. При этих словах глаза несчастной выражали гнев.
— Вероятно, джентльмены имеют какое-нибудь дело? — сказала она, подавив душевное волнение.
— Мы зашли узнать, — отвечал священник, — нельзя ли тебе помочь чем-нибудь?
— Напрасно, сэр, — сказала она отрывисто, — вы не поможете мне.
Клейтон вынул письмо Гарри и, вручив его преступнице, сказал:
— Прочитав это, быть может, ты примешь меня, если и зайду сюда завтра в это же самое время.
На другой день, когда Клейтон зашёл, тюремщик проводил его до дверей заточённой.
— Там какая-то леди и что-то читает! — сказал он.
— В таком случае надо обождать; мне бы не хотелось помешать им, — сказал Клейтон нерешительным тоном.
— Ничего! Невелика беда, если и помешаете, — возразил тюремщик.
Но Клейтон положил руку на руку тюремщика, чтоб остановить его движение. По звукам голоса, долетевшим сквозь темничную дверь до слуха Клейтона, безошибочно можно было заключить, что незнакомая женщина читала молитву. Она молилась перед Вездесущим, Превечным милосердием за сестру, угнетённую и убитую горем... Через несколько секунд дверь немного отворилась, и Клейтон услышал очаровательный гимн:
— Надеюсь, ты позволишь мне приходить сюда каждый день? Ведь я знаю, что значит страдать.
Подавленный вопль был единственным ответом; за ним послышались невнятные слова, но не трудно было разобрать, что эти слова говорились в утешение страдалицы.
Через минуту дверь отворилась, и Клейтон очутился лицом к лицу с леди в глубоком трауре. Она была высокого роста. Черты лица её, крупные, но прекрасные, в настоящую минуту носили отпечаток выражения, составляющего исключительную принадлежность натуры возвышенной и светлой. Оба они приведены были в замешательство, и в этом положении остановились друг перед другом. Из руки незнакомки выпала перчатка. Клейтон поднял её, подал, поклонился; и незнакомка удалилась. Эта странная встреча, это спокойное и светлое лицо напомнили Клейтону спокойную, пленительную красоту Нины. Ему, казалось, что перед ним стояла Нина и исчезла вместе с незнакомкой. Изыскивая впоследствии причину своего волнения, он приписывал его нежному и тонкому аромату, которым пропитана была поднятая перчатка, и который Нина всегда употребляла. Так странны и таинственны бывают прикосновения к невидимой электрической цепи нашего существования. Клейтон застал сестру Гарри в более мягком настроении духа, чем накануне. На щеках её оставались следы слёз; на столе лежала открытая Библия; вообще преступница была спокойна и вполне владела собою.