Страница 5 из 13
— Ну так бы сразу и сказали! А то: "эфтээ'м", "э'лка"...
— Не "э'лка", а ЛК! Привыкать надо к современным выражениям! Вот ты, скажем, знаешь, как надо кайф ловить?
— В проруби?
— И! И! И! В какой проруби, дурья твоя голова! Это у них так бывает: идут на экзамен десять человек, и все со шпорами.
— О-хо-хо-хо-хо! Гусары?
— Какие гусары, Маврикиевна, какие гусары, где ты в БИТМе гусаров видела?
— Ну, раз со шпорами, значит — гусары ?
— И! И! И! Ничего-то ты не знаешь! Шпоры — это у них бумажки такие, на которых студенты пишут все, чего не знают.
— Справочники?
— Вроде. И если у кого из десяти эти шпоры найдут, то, значит, кайф тому. Поняла теперь, как ловить кайф?
— О-хо-хо-хо! Поняла, конечно! О-хо-хо-хо! За хвост?
-И! И! И! Какой хвост! Ты вот сама подумай: при чем тут хвост, когда они сами с хвостами?
— Господи? Это что же, атавизм?
— Ты, Маврикиевна, не хулигань!
— Да что вы...
— Ты, Маврикиевна, иностранными словами тут при народе не выражайся!
— Да это совсем не то, о чем вы думаете! Атавизм — это... ну, это, когда люди волосатые ходят и у них хвосты растут.
— Во-во! Только волосатые они до второго курса ходят, потому что потом их стригут на военке.
— Вы хотите сказать — под машинку?
— И под машинку тоже. Военка — это у них военная кафедра называется И ходят они все там стриженые, в форме и при галстуках аэрофлотовских.
— Они что же, летают?
— Еще как летают! Как только кто три трояка в сессию получит, так считай, что со стипухой пролетает.
— Что вы говорите! С какой стряпухой?
-И! И! И! Со стипухой, стипендия у них так называется! И если ты, допустим, три трояка схватишь, то у тебя стипуха накроется.
— Крышкой?
— И! И! Медным тазом!
— И что, значит тогда они стипуху берут и улетают?
— Ни в коем разе. Потому что с тремя трояками тебе только вагоны на Холодильнике разгружать. И вот тогда тебе стряпуха ох как нужна будет! И вообще, вижу я, ничего ты про студенческую жизнь не знаешь. Вот скажи мне, что такое ПТР?
— О-хо-хо-хо-хо! Это я знаю! О-хо-хо-хо-хо! Противотанковое ружье?
— И! И! И! Гранатомет! С тобой, Маврикиевна, не соскучишься. ПТР— это у них правила тяговых расчетов, когда все считают и графики чертят по метру.
— По портновскому?
— И! И! И! По плотницкому! Видно, не добьюсь я с тебя никогда толку, так что лучше почитаю, что внук с БИТМа пишет. Вот:
"Здравствуй, дорогая Авдотья Никитична!" Это он мне, значит. "Я пишу тебе письмо. Учусь я второй семестр и не знаю, куды бечь. С утра до вечера, балдеешь, балдеешь, а толку ни копья. Все равно опять завалюсь. Физик, правда, клевый чувак, все анекдоты про великих травит. Сопромат ведет мужик добрый, мы обычно на его паре в балду играем. А вот математик у нас борзой. Как то раз приторчал я с одной чувихой на лекции, а он меня своим копченым глазом запас."
— В какой запас?
— Не в запас, Маврикиевна, а запас. От слова "пасти". Наблюдать, значит. То есть, он его наблюл... то есть наблюдел... то есть наблю.... Да заколебала ты меня своей простотой! Молчи и не мешай читать!
"Копченым глазом запас. И выволок он меня к доске и спрашивает про двойной интеграл, а у меня с этим интегралом глухо, как в танке, и я чувствую, что пролетаю, как веник над Парижем. А он и говорит еще ехидным голосом: "Покажи конспект". Я и показал. А он мне комплимент сделал: "Если бы, говорит, Гоголь твой конспект увидел, он бы второй раз "Записки сумасшедшего" написал". А потом он перед всем потоком четверть часа речь толкал о том, что в институте учится надо. Я и сам знаю, да только все рано у нас ни один по математике не рубит, и содрать расчетку не у кого...
Только колхоз у нас — луч света в темном царстве. Когда мы первый раз туда поехали, то ихний гастроном за пять лет вперед план перевыполнил. А так жизни совсем не стало, хоть завертывайся в простыню и ползи к кладбищу, не создавая паники, пока еще можешь.
А вчера мне была выволочка. Сидел я на лекции о движении точки переменной массы в неоднородном гравитационном поле и по нечаянности заснул. И вызвали меня в деканат и втык сделали, и дали понять, что с учебой я накололся и со стипухой опять надерут. Только и остается, что бухать по ночам в общаге. В общагу залезаю через окно и сплю в недоремонтированной половине, потому что из отремонтированной меня студсовет выпер. Не знаю, как до конца зимы протяну. Преподаватели смотрят волками, а замдекан на меня зуб имеет. Миленькая Авдотья Никитична! Забери меня отсюда, а то помру".
— Боже, какой ужас!
— Ужас, Маврикиевна, ужас! Я ему так и ответила, что если жизнь эту свою пропащую не кончит, пусть домой не появляется.
— И что же он?
— Он? Это я тебе лучше в другой раз расскажу, а то некогда, порыла я!
— Что вы роете?
— Не что, а куда! В магазин порыла я, пошла, значит. Врубилась?
— Во что?
— И! И! Тебя, видно, не перевоспитаешь. Сколько ни говори, все без толку!
— А зачем вам меня перевоспитывать?
— Да уж верно, лучше не браться. Живи, как знаешь, а я пойду. Прощай, Вероника Маврикиевна!
— Хо-хо! Прощайте, Авдотья Никитична!
ПАНТЮХИН И БУТЫЛКИ Куда бы ни поехал Пантюхин на практику, всюду у него возникали проблемы с бутылками.
Скажем, в Полтаве главной трудностью было, куда девать пустую бутылку. Полтава — удивительно чистый город, просто бросать посуду было неудобно и приходилось искать урну. Оставлять же бутылки в деповской общаге — девятиэтажке было весьма рискованно: оттуда запросто могли выселить и в деканат написать. Особенно после того, как предыдущая группа, побывавшая на практике, выломала в этой общаге дверь. Вот и приходилось Пантюхину каждый раз брать пустую бутылку на работу в депо и там закидывать на свалку.
И, когда практика заканчивалась, то студенты с депо рассчитывались, и, разумеется, это дело хорошо отметили. И после этого четыре бутылки остались.
Хорошие такие бутылки, из тонкого стекла. Одну такую как-то с аванса и большой жажды Пантюхин взял. И еще одну пива. И, как пришел в общагу, то по простоте кинул авоську на кровать, а когда звякнуло, было уже поздно. Причем пиво уцелело, а все остальное пропитало пантюхинский матрас, и он целую неделю испытывал танталовы муки от запаха, поскольку денег на другую бутылку у него уже не было.
Вот такие четыре бутылки тонкого стекла и остались. А все, главное, уже хорошо отметили, и сидят и смотрят на эти бутылки, поскольку никому не хочется по ночи идти на улицу и искать место, где их можно безопасно выбросить. А с утра на дизель успеть надо и везти их с собой, чтобы бросить по дороге, тоже никакого желания нет.
И тут Пантюхин встает и решительными движениями выкидывает все четыре пузыря прямо в окно.
Все так и ошалели. Под окнами деповской общаги располагался аккуратный и абсолютно чистый зеленый газон. За время практики никто не видел на нем даже окурка. Пантюхин уверял, чтио этот газон как настоящая английская лужайка. Хотя настоящих английских лужаек он сроду не видел.
Родившаяся у всех мысль, что утром комендант общаги, увидя осколки на газоне, направит ректору письмо о неслыханном акте вандализма брянских студентов, совершенных на земле братской Украины, потрясла воображение. Свет был мгновенно погашен. Расходились молча, поодиночке.
Утром Пантюхин выглянул в окно — а на газоне ничего нет. Подмели.
Вот какой чистый город Полтава.
А Новочеркасск — совсем другой город. Пыльный. И произошла там совсем другая история.