Страница 23 из 30
Новообретенная возможность управлять временем отразилась и в литературе: время стало одним из ее центральных лейтмотивов. Многие авторы экспериментировали с концепцией линейного и инвариантного изменения времени. Достаточно вспомнить, например, «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда или роман Марселя Пруста «В поисках утраченного времени», в котором время течет по-разному для главного героя и других персонажей. Отдали должное концепции времени и Кафка в своем «Процессе», где главный герой никогда не знает, который час, где ему нужно быть и во сколько; и Льюис Кэрролл, выведя в романе «Алиса в стране чудес» вечно опаздывающего белого кролика. И, конечно, книгой эпохи стал роман «Машина времени» Герберта Уэллса. Трюки, которые время играет с литературными персонажами этих книг, коренятся в одержимости тогдашней культуры пунктуальностью и в возможности фиксировать время с точностью, ранее недоступной[229].
Еще одним прорывом, наряду с измерением времени, стала электрификация, обеспечившая городам непрерывное освещение. Электрические лампы размыли границу между днем и ночью[230]. Они радикально преобразили жизнь горожан и принципы градостроительства; и в больших и малых городах появилась вечерняя жизнь: собрания, киносеансы. Электричество сделало людей гораздо менее чувствительными к капризам погоды. Впервые появилась возможность регулировать окружающую среду, и общество готово было хорошо платить за надежность таких регуляторов и за предсказуемость своих отношений с природой[231]. Жизнь стала более упорядоченной и управляемой.
Многочисленные технические инновации все надежнее обеспечивали общество продовольствием. В доиндустриальную эпоху, до железнодорожных перевозок, продукты производились и потреблялись в основном локально. Даже после строительства железных дорог транспортировка скоропортящихся продуктов, например свежего мяса, оставалась невозможной. Живой скот приходилось везти со Среднего Запада на забой в города восточного побережья, что породило ряд весьма неприятных деталей городской жизни (и несколько известных романов, которые это описывали[232]).
В железные дороги вкладывали много средств для создания устройств погрузки и транспортировки живого скота на бойню и сперва сопротивлялись техническим инновациям для перевозки забитого и освежеванного скота. Однако такие изобретения, как вагонхолодильник, механизация забоя, размещение скотобоен на рельсах в доках и создание разделочной линии для быстрого отделения мяса по ходу перемещения туши, вскоре позволили производить говядину быстро, в большом объеме и без ущерба для качества[233].
После механизации процессов консервирования появилось мясо в банках. Железнодорожные вагоны-холодильники, раньше возившие туши во льду, теперь использовались для перевозки вместо мяса фруктов и овощей: мясо оказалось выгоднее транспортировать в виде консервов. Поставки стали более предсказуемыми и дешевыми, а продукты – разнообразными. Благодаря новым технологиям ферма поехала к потребителю, а не наоборот, как это было раньше, что открыло перед потребителем мир хорошего питания и одновременно создавало новое широкое поле для административного регулирования.
Масштабная механизация и индустриализация и большая предсказуемость условий производства способствовали расширению рынков и экономическому росту. Внедрение измерительных инструментов и освоение новых торговых путей привели к появлению дополнительной экономической специализации. Непрерывная дифференциация видов занятости легла в основу развития профессий. Толкотт Парсонс[234] описывал профессионализацию жизни в XIX веке как «наиболее важную перемену, которая произошла в системе занятости современного общества»[235].
Но одних промышленных технологий было мало для безоговорочной победы профессионализации. Ее поддерживали и некоторые другие взаимосвязанные исторические тенденции: научный позитивизм, становление университетов и экономический спрос. Достижения естественных наук все активнее смещали научную парадигму к рационализму, росло желание применить естественнонаучные методы к социальным наукам, включая экономику и организационную психологию. Дэниел Бурстин[236] верно уловил суть веберовской концепции демистификации реальности, когда писал:
Старые трюки чудотворцев, ведьм и магов стали обыденностью. Мы научились годами сохранять пищу, получать воду из бездонных резервуаров внутри зданий, человек полетел в космос и приземлился с небес на землю, события прошлого вновь предстали перед нашими глазами благодаря ожившим картинкам и голосам давно умерших людей[237].
Рост человеческой власти над миром привел к частичной утрате его магии. Магию – а вместе с ним непредсказуемость жизни – сменил научный позитивизм, заря эпохи уверенности и контроля. Новые инструменты измерения, стандартизации и регулирования всего и вся – от энергии до времени и производства продовольствия – существенно понизили статус институтов аристократической иерархии и расчистили путь на государственные должности профессионалам – выходцам из среднего класса, получившим университетское образование.
Оливер Уэнделл Холмс-старший[238] писал в 1860 году, что парадигму современности определяли два слова – «закон» и «средний».
Все аспекты бытия были сведены статистикой в таблицы – рост населения, благосостояние, преступность, болезни. Мы составили карты географического распространения воровства и самоубийств. Все материальное и видимое было подвергнуто анализу и классификации[239].
Вслед за естественными науками собственный научный метод начал появляться и в таких областях, как экономика, политика и социология; они дробились на дисциплины, для их изучения открывались соответствующие университетские факультеты[240]. Росли вера в науку о лидерстве и потребность в целостной системе управленческого образования, практической подготовки и повышения квалификации[241]. Уровень технической специализации, которого требовали рабочие процессы индустриальной эпохи, тоже поддерживал представление о государственном управлении как о работе профессионалов на своих рабочих местах.
Фредерик Тейлор, сторонник применения научных методов в совершенствовании производственных процессов, считается основателем научного (рационального) менеджмента. Инженер по образованию, Тейлор считал, что путь к повышению эффективности производства лежит в рациональном управлении скрупулезно отлаженными производственными процессами. Ключевая роль в управлении наемными работниками отводилась администраторам (менеджерам), способным правильно распределять задачи между исполнителями на основании их компетенций и способностей. Рабочие, по убеждению Тейлора, не обладали необходимыми для самостоятельной организации своей работы «подлинно научными» способностями. Менеджеров же он, напротив, рассматривал как ценный ресурс предприятия[242].
Влияние технологий на общественные институты проявляло себя двумя противоположными тенденциями. С одной стороны, индустриализация и профессионализм создавали новые институты, менее элитарные и более открытые для среднего класса, в том числе для женщин. (Император Австро-Венгрии Франц Иосиф категорически не одобрял пишущих машинок[243]. Именно они, считал император, создали условия для появления новых рабочих мест в сфере государственного управления и дали доступ в эту сферу американским женщинам, которые массово поступали машинистками в государственные органы[244].) Становление профессий – это отчасти история «триумфальной демократизации знания». «Это история, – пишет американский социолог Эндрю Эбботт, – о Пастере, об Осье, о Швейцере, о нити, связывающей сельского адвоката и судью Верховного суда». Это история о росте социальной мобильности и открытости на основе знаний, квалификаций и достижений.
229
Stephen Kern, «The Culture of Time and Space», 1880–1918 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003), 29.
230
Michael Brian Schiffer, «Power Struggles: Scientific Authority and the Creation of Practical Electricity before Edison» (Cambridge, MA: MIT Press, 2008). См. также: J. D. Bernal, «Science in History», vol. 2, «The Scientific and Industrial Revolution» (London: C. A. Watts, 1954; Cambridge, MA: MIT Press, 1985).
231
Thomas L. Haskell, «The Emergence of Professional Social Science: The American Social Science Association and the Nineteenth Century Crisis of Authority» (Champaign: University of Illinois Press, 1977), 26.
232
Например, «Чрево Парижа» Эмиля Золя. – Прим. ред.
233
Термин «разборочная линия» был придуман Зигфридом Гидионом; см.: Daniel J. Boorstin, «The Americans: The Democratic Experience» (New York: Vintage, 1974), chap. 2.
234
Толкотт Парсонс – американский социолог-теоретик, глава школы структурного функционализма, один из создателей современной теоретической социологии. – Прим. ред.
235
Talcott Parsons, «‘Professions’, in International Encyclopedia of the Social Sciences», ed. David L. Sills (London: Macmillan, 1968), 536-47.
236
Дэниел Бурстин – американский историк, публицист, 12-й директор библиотеки Конгресса США. – Прим. ред.
237
Boorstin, «The Americans».
238
Оливер Уэнделл Холмс-старший – американский врач, поэт и писатель. – Прим. ред.
239
Oliver Wendell Holmes Sr., «Currents and Counter-Currents in Medical Science», текст выступления перед годовым собранием Медицинского общества штата Массачусетс, May 30, 1860, cited in: Burton J. Bledstein, «The Culture of Professionalism: The Middle Class and the Development of Higher Education in America» (New York: W. W. Norton, 1978).
240
Robert Geyer and Samir Rihani, «Complexity and Public Policy: A New Approach to 21st Century Politics, Policy and Society» (Oxford, UK: Routledge, 2010), 20.
241
Brian Cook, «Democracy and Administration: Woodrow Wilson’s Ideas and the Challenges of Public Management» (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2007), 129.
242
Frederick Winslow Taylor, «The Principles of Scientific Management» (New York: Harper and Brothers, 1911), 9.
243
Stephen Kern, «Culture of Time and Space», 316.
244
Andreas Reinstaller and Werner Holzl, «Big Causes and Small Events: QWERTY and the Mechanization of Office Work, Industrial and Corporate Change» (May 29, 2009): 999-1031. См. также: Donald Hoke, «The Woman and the Typewriter: A Case Study in Technological I