Удар 1

В то же время из-под смятого в корявый ком автомобиля вылезает другая ладонь - окровавленная, трясущаяся, ищущая поддержки и помощи. Но буквально в пару мгновений рука эта ослабевает и повисает неживой плетью. Всё кончено. Но человек, усевшийся неподалёку, даже не двинулся с места, и в позе его не было ни намёка на участие...

Иван, перелетев через встречную машину, теперь сидел на асфальте, вернее, стоял на коленях, не имея возможности дёрнуться и пошевелиться, наблюдая вокруг себя гибель и уничтожение, ощущая осколки стекла и щепы метала у себя под кожей и ещё глубже внутри. И всеми фибрами души желая отвернуться и смотреть прочь, не видеть этого краха и месива, но, по неясной для его ума причине, это не получалось. Взгляд невозможно было оторвать от этой картины из разорванного и покорёженного метала, окроплённого человеческой кровью и лимфою. Она просто приклеивала к себе взор...

Но вдруг кто-то тронул застывшего в нелепой позе Ваню за плечо холодною лапою. Несчётное множество слов родилось и завяло на его языке, пока он, дрожа, оборачивался, чтобы затем беспомощно лицезреть раздирающие тьму фары несущегося прямо на него третьего автомобиля. Иван попытался закрыться хотя бы руками, но увидел, что это бесполезно, так как руки растаяли в направленных прямо на них столпах огня. Ещё мгновение - и всё выжег испепеляющий свет.

...

Иван вздрогнул и очнулся в момент. Попытался вновь закрыть глаза - нет, слишком нервно... и жутко. Лежал, глядя в потолок. Не засыпается - и всё тут. Кинул взгляд на часы: 4 утра, самое тёмное время. А ни в один глаз не идёт даже дрёма...

Постепенно спальня наполнилась звуками хаоса. Соседи за стеной вновь устроили перепалку, опять тот же сценарий: он кричит, она отбрёхивается и посылает его, он орёт, бьёт её, она ревёт навзрыд, он пляшет вокруг и кается, рвёт на себе рубашку... (Иван был готов поклясться, что слышал треск материи).

И всё это повторяется, как шарманка, уж невесть какую ночь. И опять наверху кто-то пляшет, и в потолок долбит музыка. Как же осточертела, как обрыдла ему уже такая жизнь!

Не вставая с постели, он пошарил рукой по тумбочке. Нащупав вчетверо сложенный лист бумаги, что неприкаянно валялся там уже который день, со вздохом взвалил его себе на грудь. Развернув белеющее во тьме полотно бумаги, Иван, сощурившись, вновь пробежал по написанным словам (хотя прекрасно их помнил): "Прощай, мы встретились случайно и зря. Забудь, не ищи меня. Уже поздно".

Ваня тяжко вздохнул и выпустил письмо из ладоней. Всего неделю назад уже вошедшая было в колею жизнь обратилась в груду смятого после крушения металла. В ненужные обломки. Та, с кем он хотел строить быт, ушла. Остался лишь он, наедине с собой, ничтожество перед лицом мироздания. И нет тихой гавани, ведь вокруг у людей тоже крахи и срывы.

И что ты можешь сделать, Иван?

Он не мог дать конкретный ответ, что же именно, но лёжа в измятой постели, он рассерженно поклялся, что с этого дня будет что-то менять, выкарабкиваться, а не разлагаться здесь, загнанным в скворечнике порока. Знаете, наверное, так и попадают в тоталитарные секты, плохие компании или рок-группы (чем одно отличается от другого, а другое - от третьего, полагаю, можно ещё будет поспорить в дальнейшем). В нашей истории вышло так, что Иван попал, как ни странно, в рок-группу.

...

С рассветом небритый и слегка взлохмаченный Ваня выбрался из дома. До начала рабочего дня было ещё порядком, но ему до зарезу нужно было развеяться (он даже хотел выйти к морю, взглянуть на волну). На дворе уже маячили раннеутренние соседи. Обыкновенно, как показывают наблюдения, у подъездных дверей копошатся, общаясь между собой, бабуси и прочие почтенные дамы. Однако у Вани Долженко во дворе деловито переговаривались три старичка, три седовласых дедушки. Иван знал их ещё с детства, вот они: округлый и бородатый Виктор Петрович, щуплый, лысоватый и невысокий Николай Кузьмич и вытянутый ввысь и сверкающий белыми усами Леонид Андреевич. Между ними размеренно протекала беседа:

- Никола, послушай, когда там у нас встреча одноклассников-то намечается?

- А будет она-то?

- А как, должна быть...

- Да, кажись, одноклассников уже не осталось. Одни одноклассницы... А мы тут с вами как три тополя на Плющихе.

- Плющиха аль нет, а живём мы точно на одной улице.

- Кстати, Гришка Нечипорук умер. Слыхали?

- Нет.

- Чего мы только уже не слыхали. Этот ушёл, тот ушёл. Это уже не остановить. Пришли и ушли, и уже... как-то ровно к этому дышишь.

- Нет, парни... то есть, господа. Кхе-кхе. Нельзя тут ровно дышать. Это не пустяки. Это с ними жизнь наша уходит. В каждом близком, в друге, в родном, да даже в животном, - частичка нашей жизни... нас самих. Их образы так просто не выкинешь. Они в душе, понимаешь, запечатлелись.

- Как картинки в альбоме.

- Да. И вот они пропадают, эти картинки. И что остаётся?

- А что ж вы хотели? Нам уже не быть прежними. Годы...

- И люди, на тот свет уходя, забирают с собой чуть-чуть от нас. Скоро и мы истончаем.

- Истончаешь ты точно, Коля, если будешь продолжать так с вином злоупотреблять. Кончай, я тебе говорю.

- Эх, товарищи. А может, только это и спасает?

- Слышали уже, от многих такое слышали...

- Да ну тебя, Николай. Если вдруг разведаешь, когда будет встреча эта, то скажешь. Пошли, Вить.

Двое старичков пошли прочь, а Никола Кузьмич остался на придомовой скамье, тихо причитая: "Кажись, всё-таки, эта встреча в феврале была. Пропустили".

А Иван уже практически пересек дворовую территорию, уже почти покинул это пространство, но застопорился, притормозил и встал, слушая вздохи пожилого человека.

"Мы никогда не будем прежними", - крутилась мысль в голове.

Долженко с чувством заботы и жалости издалека посматривал на соседа. Обитавший на втором этаже пожилой Никола Кузьмич всю ночь до этого пил горькую и теперь имел вид больной, понурый и слабый. Сдержанно всхлипывая, он, отвернувшись от наблюдателя, втихомолку плакал, и пытался забыть всю ту пьяную ночь, и слёзно жаловался на свою жизнь хоть каким-то оставшимся собеседникам - голубям с воробьями.

Иван вернулся и вежливо поздоровался, старик откликнулся - дрожащим голосом. Выглядел он, будто всё на свете потерял (во многом, так оно и было: жену схоронил пять лет назад, жил одинёшенек, даже собака сдохла). Лицо дедушки всё заморщинилось и напоминало скорей сухофрукт с ввалившимися из-за отсутствия многих зубов губами, а больные глаза слезились чем-то коричневым.

Ваня думал рассказать ему свой сон - так жаждал он поделиться хоть с кем-то, - открыл было рот, поднял вверх палец, набрал в грудь воздуха... но в итоге замялся, запнулся.

- Что, плохо, Ванюша, да? - догадался сосед.

- Да, дядь Коль, знаете, хреново спал... да и сны снились - просто жесть, такие бредовые! - не выдержал Ваня и упомянул самые сочные моменты своих кошмарных видений.

- Эх, соседушка... - зацокал языком престарелый жилец. - То-то вижу ещё, твои локоны рыжие теперь с проседью! Видно, плохо совсем уже стало?

Иван удивился (сам он в своих волосах седины не заметил), но кивнул.

- Ну что, бывает, Ванёк, - полукрякнул, полувсхлипнул дедушка. - И мне тоже одна грусть-печаль является, дрянь сплошная снится.

После этих слов молодой собеседник от неожиданности встрепенулся, а дедушка продолжал:

- Но есть варианты, как тебе помочь: у нас тут недалеко живёт ведьма, гадалка, судьбу предсказывает. Жозефиной зовут... или Жоржеттой? А нас самом деле - Клавдия она (только не говори ей, что я проболтался). Слышал я, всё, что на картах раскинет она, всё сбывается. Своё дело знает: отведёт хворобу, зелье приготовит, отворожит... Хотя это, может, она тебя и приворожила... с неё станется... кто знает! Но ты сходишь, сам узнаешь, чего там. Она живёт в той стороне, ближе к рынку, в том ветхом квартале, знаешь, где улицы Чехова и Нахимова пересекаются, старый дом. Второй этаж, квартира справа.