Страница 2 из 5
Товарищ по работе, охотно выслушав его сбивчивое повествование, сказал, что при таких вот видениях лучше всего пойти в церковь. Поставить свечку, подумать о чём-то хорошем. Благо, храм располагался недалеко, в него можно было заскочить хоть на обеденном перерыве. Иван выслушал коллегу, покивал в ответ, но в храм не пошёл, решил действовать иначе. Во время обеденного перерыва он к доктору на приём записался. Забрёл в районную поликлинику, отстоял небольшую очередь, устало назвался в окошке: "Долженко Иван", - получил свою амбулаторную карту и был записан на приём к невропатологу, которому можно было бы всю "историю болезни" (Ивана коробило от этих терминов) свою изложить. Врач равнодушно Ивана послушал, осмотрел, что-то про себя поразмыслил, поначеркал едва разборчивые каракули в предоставленной ему медкарте и выписал даже не один, а целых два препарата, оказывающих нужный умиротворяющий эффект.
Тем же вечером таблетки были приняты. Но видения не прекратились. Только углубились и дополнились всяческим неконтролируемым бредом про падения в бесконечную пропасть в состоянии полного паралича, оцепенения и паники, без возможности за что-либо даже уцепиться.
После трёх дней (вернее, ночей) таких таблеточных трипов, Иван всё же бросил принимать опостылевшие и сводящие с ума пилюли, смыл все жёлтые и розовые кругляшки в унитаз.
И отправился всё же в церковь - как было завещано ему коллегой и как стало подсказывать ему внутреннее устремление. Не поленившись и собравшись с духом, явился в храм перед работой, с утра. Не успело ещё солнце как следует оторваться от горизонта, а он уже стоял внутри церкви и, вдыхая ароматы свечей и ладана, рассматривал иконы. Заметил и небольшую очередь смиренных прихожан, что уходила к священнику, облачённому в церемониальные, отливающие золотом одежды, и каким-то образом догадался, что это - на исповедь. В конце очереди были сухонький дедушка и тётенька с младенцем на руках (хоть она и выглядела уже уставшей от жизни, навряд ли ей стукнуло намного больше недавно закончившего институт Вани).
Наш герой скромно пристроился в этом хвосте и пытался разглядеть, что же творится с другого краю этой вереницы прихожан; что́ и, главное, как там делается.
Свет раннего, ещё не распалившегося во всей мощи и ярости cолнца мерно лился в узенькие проёмы окон-бойниц, проникая по лучику, небольшими полосками внутрь церкви, оставляя отблески-зайчики на полах и колоннах, искрами разлетаясь от золочёных предметов убранства.
Вот и дедушка уже пошёл совершать своё таинство, а Иван начал мяться с ноги на ногу, нервозно ожидая своего часа, своей участи, будто предстояло ему никак не меньше, чем усекновение главы. Однако перед ним была ещё дама с ребёнком. И вот как раз эта дама невзначай обратилась к Ване, глядя на него снизу вверх, из-за своего крайне невысокого роста.
- Вы в первый раз сегодня? - с искренним любопытством спросила она.
- В первый, - скомкано ответствовал Ваня.
- Ничего не бойтесь, всё мирно пройдёт, хорошо, на душе легче станет.
- Хотелось бы, - выдохнул Ваня. - Хотелось бы...
- Подержите его, пожалуйста, - она протянула своему невольному собеседнику младенца. - Вот так, аккуратненько возьмите, вот так.
Наш герой принял свёрнутого спящего кроху, а дама всё продолжала разговор, поправляя платочек и что-то ища в своей сумке.
- А я здесь регулярно, знаете. И какой только грех с души не спадёт, не растает, не снимется. И какой камень с сердца падает... Я уже почти всё сняла, обо всём рассказала. И как мужу изменяла... И как мать поносила последними словами... И как у отца деньги украла... А у отца этого вот, - она кивнула на младенца, - деньги вымогала. Клянчила, как могла. От безысходности всё, от безысходности.
Не старая ещё особа, похоже, решила впридачу и перед соседом по очереди исповедаться, излить вновь - хоть на кого-то, лишь бы тот слушал, - всю черноту из сердца. Ваня застыл под этим дождём из слов. Правда, трогала его даже не череда вполне стандартных грехов, в коих повинны 88,8% людей, - задела и сковала его мысль, проклюнувшаяся в нём самом.
- А о чём я буду рассказывать? - с неподдельной тревогой вопросил он.
- А вы что, не подготовились? - укоризненно спросила тётенька.
И видя виноватость в лице Ивана, сразу дополнила:
- Подготовиться надо. Все грехи вспомнить. Записать на бумажку, вот как у меня.
Растерянный юноша, мельком глянув на белеющий в её руках сложенный втрое или вчетверо тетрадный лист, хмыкнул и сказал:
- Тогда я в следующий раз к исповеди приступлю. А сейчас могу просто подержать для вас ребёночка.
- Ой, спасибо, - последовал ответ. - Ну, я пошла.
Иван же немного удалился, отойдя с младенцем в боковой придел храма. Там он зажёг и расставил по нужным местам заранее приобретённые свечки, осенял себя крестом, вдыхал запахи из лампадки и всматривался в представленные в изобилии вокруг образа - образа вроде благие, но...
Внутри Вани зрел, проявляясь перед его мысленным взором, образ чего-то чёрного, мрачного и вездесущего, неумолимого и везде проникающего. Того, от чего ему не скрыться.
Приходило горькое ощущение. Ощущение конца. Чувство того, что жизнь кончается не завтра, а уже сейчас. Пускай она продлится ещё сорок лет или больше. Но в ней не будет уже ничего интересного, выдающегося, удивительного. Всё будет по накатанной, уныло, избито и буднично.
Юность кончилась, третий десяток пошёл. Надо пахать, чтобы жить, работать, существовать, выбивать с мозолью копеечку.
Ваня с жалостью глядел на ребёнка в своих руках. Этой крохе ещё предстоит вкусить всю постылость и праздность этого мира.
Но всё же старался найти в окружающих картинах, в самом воздухе божьего дома - да и в самом себе - что-то светлое, приободряющее.
В разгар сей внутренней борьбы и связанных с нею колебаний к Ивану вернулась мать за своей крохой.
Он же, отдав ей малютку, ещё раз огляделся окрест, вдохнул полной грудью, поклонился алтарю и, вспомнив, что надо ещё добраться до службы, вышел на солнечную улицу.
И - удивительное дело - в последовавшую затем ночь навязчивых снов уже не было.
Они вернулись на третий день.
...
Ночь тиха, безмолвна и совсем черна. А асфальт, кажется, ещё чернее. Всё в округе застыло базальтовым монолитом, и ничто, кажется, не потревожит этот застывший покой до утра...
Размеренно поворачивается рулевое колесо в руках. Шины прекрасно держат дорогу. Авто входит в крутой поворот. Что там, за поворотом, скрывает холм, за изгибом пути видно лишь антрацитом поблёскивающее небо (что ж поделать, особенности рельефа). И вдруг, из-за виража, навстречу - ослепляющий дальний свет, яркая вспышка, выжигающая до нутра
И вот, неизбежно, оно: бах! - лязг, треск, звон осколков. Два автомобиля на полной скорости срослись в смертельном поцелуе. Руки, ноги, тела сидящих внутри, мельчайшие искорки стёкол, капли не так давно прошедшего дождя и крови, - всё понеслось навстречу друг другу, чтобы вспениться в одном круговороте-месиве.
И вот он вылетает раненой птицей сквозь лобовое стекло, чуть было в воздухе не столкнувшись с водителем встречной машины - с толстым, потасканным, обрюзгшим мужчиной. Его тело... нет, его туша просвистела снарядом совсем рядом с Долженко, а облезлые губы, едва шевелясь, прошептали Ивану на ушко следующие слова:
Как выходит из кокона бабочка,
А за бодрствованием следует сон,
Так из жизни гибель рождается,
А кто прахом был - в прах возвращён.
Всё разрушаемо и тленью уготовано,
И вечность всем дворцам не простоять,
И что построено, то будет сломано,
А впереди уже маячит... сумрачная...
И всё, на полмига лишь замерев, вновь ускорилось и понеслось навстречу друг другу. В долю секунды на дороге образовывается искорёженное нагромождение металла, из которой никого уже не спасти. В небесах - сперва неуверенно, потом всё активнее - расплясалась зарница. И в отблесках вспышек этих далёких молний стало видно, что на холме возле шоссе сидит человек - некто в чёрном, в толстовке с капюшоном. И он просто сидит и уткнул подбородок в ладони.