Тот, который колебался

- Как это - хорька?

- Животное такое.

- Знаю, но...

- Близкий родственник крысы. В этом городе миллионы разных крыс.* И вот одна из её разновидностей пожертвовала ради меня своей жизнью и стала мехом моего пальто. Ну так как, нравится тебе?

- Потрясающе.

- Вот, смотри. - Амелия расстегнула пальто и распахнула его, разведя борта руками. На ней была черная юбка и черный джемпер с довольно глубоким вырезом. Шею опоясывала ниточка мелкого жемчуга, красиво контрастируя с темной кожей. - Как, завлекает? - с вызовом спросила она.

- Еще как.

- А еще, - промолвила она и подмигнула ему, - там черный лифчик. Мужчинам ведь нравится, если в черном, да?

- Да.

- А теперь, если ты не возражаешь, я застегну пальто, пока не отморозила все на свете. - Амелия запахнула и застегнула пальто. - Брр, руки замерзли. - Амелия сунула левую руку в карман пальто, а пальцы правой переплела с пальцами левой руки Роджера, а затем завела обе руки в карман пальто Роджера. - Вот, хорошо, уютно, тепло. Что-то я все говорю да говорю. Что это со мной?

- Просто я хороший слушатель, поэтому, - ответил Роджер.

- Откуда же это у тебя?

- Потому что дома я все время слушаю и слушаю.

- Кого?

- Мать.

- Ой, эти матери, лучше не говорите. Знал бы ты, сколько нравоучений я выслушала от неё сегодня.

- Насчет чего?

- Насчет тебя, чего ж еще?

- Почему?

- Потому что ты мужчин, белый мужчин. Ты - мистер Чарли, - добавила Амелия и рассмеялась.

- Так вот что означает "мистер Чарли"?

- Ну конечно. Ты и мистер Чарли, и ещё кое-кто, иногда просто мужчин, иногда жулик и проходимец, но всегда белый мужчина. Так что в маминой языке хватает синонимов для тебя.

- Вот это да!

- Продолжалось это часа четыре. Я уж думала, что это она никогда не остановится.

- Поэтому ты и не смогла прийти в половине четвертого?

- Да, поэтому. Она позвала моего брата, чтобы он приехал и поговорил со мной. Он женат, у него двое детей, работает таксистом. Так вот, она позвонила в гараж и попросила, чтобы он позвонил матери, как только вернется с линии. Раньше четырех он не освобождается, так что я знала, что застряну дома до, как минимум, четверти пятого. У них гараж на Двенадцатой, у самой реки. И что ты думаешь - он приехал в двадцать пять минут пятого! Мы поговорили буквально три секунды - и я ушла.

- И что он сказал?

- Он сказал: "Амелия, ты совсем рехнулась".

- А ты что сказала?

- А я сказала: "Луис, пошел ты к чертям".

- И потом?

- Он с, что если увидит нас вместе, то отрежет тебе эти самые - он все назвал своими именами.

- И что, он сделает это?

- Луис - толстый, довольный жизнью таксист, он и не знает, где их искать, потому что у него самого вряд ли что осталось с тех пор, как в пятьдесят третьем он женился на Мерседес. Слушай, это ничего, что я так говорю?

- Как - "так"?

- Ну, слишком свободно, что ли. Хотя на самом деле я повторяю не все слова, которые говорил мой брат. Как бы там ни было, я снова послала его к черту и ушла.

- А это ничего.

- О чем это ты?

- Что ты выражаешься в таком духе. - Роджер сделал паузу. - Мы никогда дома не употребляем сильных выражений. У нас мать в этом отношении очень строга.

- Ладно, ну их, наших мамаш, правда? - сказала Амелия.

Роджер почувствовал секундное раздражение от этой фразы Амелии, но только кивнул и :

- Что мы будем делать?

- Прогуляемся немного. Я люблю снег. На фоне снега я так выделяюсь!

- Ты и без него ещё как выделяешься, - произнес Роджер.

- Да-а?

- Да.

- Ты умеешь говорить приятные вещи. Ох, предупреждала меня мамочка! Ой, извини, мы же условились не говорить о матерях.

- Куда прогуляемся?

- Куда глаза глядят, какая разница?

Ему не понравилось, как Амелия произнесла это, но он сказал себе: спокойно, не расходись. В конце концов, она предоставляет ему инициативу. Она дает ему понять, что последует за ним, куда бы он ни пошел. Она позволяет ему быть мужчиной, ему, который уже давно мужчина в своей семье! Ему совсем не хочется выходить из себя, как это случилось прошлой ночью, когда он был с Молли. Тогда он начал заводиться, когда Молли стала рассказывать ему о том мужчине из Сакраменто. Потом он сказал себе, что ей не следовало говорить с ним о другом мужчине, лежа в постели с ним, Роджером. Вот что так разозлило его. Но даже когда он пытался убедить себя в этом, в глубине души у него таилась мыслишка, что истинной причиной внезапной вспышки гнева с его стороны был отнюдь не человек из Сакраменто. Он сам не мог до конца понять этого, но каким-то шестым чувством распознал, что разозлился на Молли только потому, что она начала сильно нравиться ему. Вот этого он никак не мог понять.

- По-настоящему у меня был только один мужчина в жизни, - сказала ему Молли прошлой ночью. - Только один до тебя.

Он ничего не сказал ей на это. Они лежали обнаженными на кровати в его комнате. Роджер чувствовал себя обессиленным и довольным. Он лежал и слушал завывания февральского ветра за окном. Ночью ветер всегда кажется сильнее, особенно в чужом городе.

- Я встретила его, когда мне было двадцать лет, прошел как раз год после смерти матери. Ничего, что я говорю с тобой об этом?

- Ничего, - ответил он, потому что в тот момент он и вправду не возражал, его ещё ничто не раздражало, она ему очень нравилась. Он думал о том, как его мать будет посмеиваться над ним из-за того, что он привел в дом ещё одного гадкого утенка, а он ей скажет: "Мам, ты что, она же красивая".

- Это была моя первая работа после окончания курсов. Я ещё не умела ни по-человечески делать свою работу, ни обращаться с ним. Я никогда до этого не гуляла с мальчиками, ребята не приглашали меня на свидания. Мне кажется, меня за всю жизнь целовали пяток раз, не больше, да однажды мальчик коснулся моей груди, когда мы украшали спортзал, готовясь к выпускному балу в школе. А во время бала я даже ни разу не танцевала, потому что меня никто не приглашал. - Молли остановилась. - А того звали Теодор Майклсен. У него был брат, священник из Сан-Диего. Этот мужчина был женат, имел двоих детей - мальчика и девочку, их фотографии стояли у него на рабочем столе. В этой же рамке была и жена, но это была такая рамка, которая открывалась и закрывалась, как книга. Жена была у него в левой половине, а дети - в правой. Ты не против того, что я рассказываю такие вещи?