Страница 26 из 36
— Да, тут не только мясо, — подтвердила ведьма, заботливо подкладывая им на тарелку новые порции. — Кроме мяса этот дом дает мне печенку, селезенку, костный мозг и многое другое. А в качестве растительной пищи он выращивает определенные сорта паразитирующих грибков. Меню получается довольно разнообразным, и все превосходно усваивается человеком.
— Но ведь этот дом умеет делать не только еду, да? — спросила Гретель, осторожно надкусывая копченое ребрышко.
Геноведьма улыбнулась ей по-матерински ласково:
— Ну конечно же не только, моя милая! Стала бы я столько времени и сил тратить на генное конструирование этого дома только ради того, чтоб получать каждый день бифштекс на ужин! Нет, зверята, этот дом не только кормит меня, он заботится обо мне. Он согревает меня, поддерживая внутри постоянную и комфортную температуру. Мощными стенами и костным каркасом он защищает меня от тварей Ярнвида, которых здесь легион. Развитыми почками он очищает воду, которую я пью, а легкими — дает мне отфильтрованный воздух. У моего дома тысячи органов, и каждый из них играет какую-то роль. Но все они сходны в своем предназначении — обеспечивать жизнь своей хозяйки. Впрочем, не хозяйки, а матери или дочери. Мы ведь в некотором смысле творения друг друга, мы вскормлены друг другом, в наших жилах течет одна и та же кровь…
— Почему вы живете тут?
Этот неожиданный вопрос Гретель задала тем же спокойным тоном. Гензель даже покраснел. Но геноведьма ничуть не обиделась на эту очевидную бестактность.
— Ну а как ты думаешь? Неужели ты считаешь, что климат Ярнвида мне полезен? Или я жить не могу без его чудного воздуха? Или, может, я люблю наблюдать за его милыми зверушками?.. Нет, милая Гретель, мне пришлось здесь поселиться, потому что… Ты, наверно, представляешь, что значит хлеб геноведьмы, но едва ли знаешь о том, сколько врагов у нее есть в любом городе. Случается и так, что геноведьме приходится бросать все и искать одиночества. Ах ты, глупышка… Да, если ты собралась учиться всерьез геномагии, придется тебе изучать не только релаксомы, аллели и пластомы! Придется учить и другие вещи, еще более серьезные и сложные.
— Какие вещи? — тут же спросила Гретель, забыв про ребрышко в руке.
Геноведьма потрепала ее по щеке. И даже этот жест, полный неприкрытой нежности, по-матерински ласковый, показался Гензелю каким-то зловещим. Как будто Гретель была товаром в мясной лавке, а геноведьма пыталась нащупать кусочек посочнее.
— Многие. В первую очередь придется изучать людей, их привычки, обычаи и мышление. Пока не научишься понимать некоторые отдельные аспекты. Геноведьм боятся, их уважают, но их же и ненавидят. Геноведьма для обычного человека — как сам дьявол: с одной стороны, воплощенное коварство, с другой — кладезь бездонных возможностей. К нам редко обращаются по пустякам, напротив, лишь тогда, когда идти больше не к кому. Когда нужда сильнее страха. А это накладывает некоторый отпечаток на отношения…
— У нас в Шлараффенланде геноведьмы запрещены, — сказала Гретель с явственным сожалением, которое совсем не понравилось Гензелю. — Их сжигают слуги Мачехи. Есть только цеховые геномастера, но они мало что умеют. Разве что пальцы лишние сводить или там…
Геноведьма досадливо поморщилась. Ее спокойное лицо редко меняло выражение, но даже когда меняло, не теряло своей удивительной привлекательности. Гензель давно уже заметил, что долго вглядываться в это лицо отчего-то не хочется. Странное дело, встреть он подобную женщину на улицах города, таращился бы неотступно, пока отец не проучил бы хворостиной. В Шлараффенланде и обычные человеческие лица были редкостью, а уж такие…
Без всякого сомнения, геноведьма была красива, причем удивительной, даже непонятной, красотой. Каждая черта ее лица идеально гармонировала с прочими, как гармонируют на холсте великого художника штрихи. Ни одной лишней детали, ни единой ненужной точки. Грызя лепешку, Гензель украдкой размышлял, сколько тысячелетий надо было тренироваться судьбе, сколько миллиардов хромосом перебрать, чтобы сотворить подобное произведение искусства?..
Даже брезгливое выражение лица не могло испортить его непорочной красоты.
— Геномастера?.. Отребье, бездельники, вчерашние школяры с немытыми пробирками. Вычитали в ветхих трактатах пару-тройку расшифровок известных аллелей — и уже мнят себя повелителями геномагии! Может, их хватает для того, чтоб сводить чирьи с графских задниц, но, уверяю, все они имеют самое туманное представление об истинной мощи геномагии! Однако при этом они часто вхожи во дворцы, где их привечают как кудесников и чудотворцев. Ирония судьбы, зверята, ведь редкая геноведьма удостаивалась такой чести.
— Почему? — тут же спросила Гретель.
Гензель метнул в сестру яростный взгляд, принуждая к молчанию. Совершенно напрасный, разумеется: Гретель была тихоней лишь до тех пор, пока не слышала того, что ее интересует. После чего вопросы могли сыпаться из нее бесконечно. А единственное, что ее интересовало по-настоящему, всегда была геномагия.
Услышав вопрос, геноведьма зачем-то стала разглядывать свою ладонь, точно колдовское зеркало, в котором сейчас отражалось что-то в высшей степени важное.
— Нашим миром правит кровь, — сказала она и, увидев непонимание на лице Гретель, пояснила: — Так уж повелось. Навеки утратив исходную генетическую культуру человека, мы возносим на престол тех, у кого в теле минимальный генетический брак, и насмехаемся над теми, к кому судьба была не столь благосклонна. Тот, кого череда хромосомного наследования наделила всего четвертушкой процента генетического дефекта, становится королем. А тот, кто человек едва ли наполовину, никогда не поднимется из черни. Кровь правит судьбами мира.
Геноведьма говорила мягко и мелодично, почти торжественно, однако чуткое ухо Гензеля выделяло в ее словах звенящие нотки едкой иронии.
— Это я знаю. — Гретель тряхнула головой. — Но почему геноведьмы не живут вместе с людьми?
Геноведьма улыбнулась ее детскому нетерпению. Еще недавно она казалась Гензелю юной, может, лишь лет на десять старше него. Но улыбка, которая была адресована Гретель, была зрелой и немного горькой улыбкой взрослой женщины.
— Потому что мы, геноведьмы, творим чары вовсе не для того, чтоб разделять королей и свинопасов. Законы геномагии, на которых зиждется сама жизнь, открывают перед нами целый мир — жуткий, захватывающий и волшебный. Мир, в котором царит поэзия плоти, в котором клетки — самый послушный материал, а человек — всего лишь совокупность протекающих процессов. Мы — бесстрастные ученые, первооткрыватели и следопыты этого мира, а не лощеная дворцовая прислуга. Нам безразличны человеческие страхи и предрассудки — это всего лишь пыль на том стекле, что разделяет нас и мир геномагии. Поэтому великородные короли и герцоги готовы обласкать своим вниманием любого генофокусника с ярмарки, лишь бы умел превращать цыплят в фазанов, нас же, истинных хозяев геномагии, гонят со своих земель псами.
Гензель ничего не понял, но, кажется, поняла Гретель.
— Кровь, — сказала она утвердительно, хоть и негромко. — Все дело в крови.
— Умница. — Геноведьма печально улыбнулась, разглядывая содержимое давно опустевшего стакана. — Кровь. Всегда одно и то же. Для них, венценосных кретинов в золоченых мантиях, кровь — не просто биологическая жидкость, бегущая в наших сосудах и разносящая по телу лейкоциты и тромбоциты. Кровь для них — источник не только кислорода и питательных веществ, но и власти. Они кичатся друг перед другом чистотой своей крови и ее близостью к идеальной генетической линии Человечества Извечного и Всеблагого. На самом же деле кровеносная система даже самых коронованных особ представляет собой дрянную и запущенную канализацию, в которую поколениями сливались яды, токсины и помои. Потому они и боятся нас. Знают, что их лелеемый фенотип для нас прозрачен, как хрусталь, что за всеми ухищрениями их придворных медиков и геношарлатанов мы, геноведьмы, всегда видим истинную суть.