Страница 27 из 36
Гензель онемел, прикусив язык. То, что произнесла геноведьма, было не просто кощунством, это было самым ужасным святотатством из всех, что он мог представить, даже в ушах на миг загудело. Скажи геноведьма что-то подобное в Шлараффенланде — уже билась бы в руках анэнцефалов из городской стражи. Но здесь, в сердце Железного леса, им неоткуда было взяться.
Геноведьма наконец отставила пустой стакан и вздохнула:
— Вы даже не представляете, зверята, какое месиво подчас бурлит в монарших венах! Сплошь следы генетического вырождения, инцестов, запрещенных зелий, операций и подлога. Те, кто носит золотую корону и строит из себя человека чистой генетической культуры, частенько подвержены бесчисленному множеству невидимых пороков, которых со стороны и не рассмотреть. Но для опытных геноведьм они тайны не представляют. Потому в пыточные подвалы нашу сестру приглашают чаще, чем в тронные залы. Знать очень трепетно бережет свои больные мозоли.
«Неправда!» — хотелось крикнуть Гензелю, но он заставил себя механически откусить очередной кусок. Геноведьмы лживы, всем известно. Ничего на свете они не любят так, как обмануть доверчивого ротозея, чтобы потом обрушить на него жуткое и страшное проклятие. Главное, чтобы на эти рассказы не повелась Гретель. Она, конечно, по-своему умна и осторожна, но она все-таки десятилетняя девчонка, да еще и увлекающаяся генетическими фокусами, то-то заглядывает в рот геноведьме…
— За пределами дворцов геноведьм тоже не очень-то жалуют, сказал Гензель, надеясь резкостью тона пробудить сестру от того транса, в который она медленно впадала. Тщетно: огромные прозрачные глаза даже не моргнули. Устремленные на хозяйку живого дома, они впитывали, казалось, каждое произнесенное ею слово.
Геноведьма несколькими легкими движениями оправила складки на платье. Если зрение и воображение не подводили Гензеля, под тонкой черной тканью скрывалось тело, не менее прекрасное, чем лицо. Изящно очерченные плечи, удивительно тонкая талия, плоский, как на старых церковных иконах, живот. Впрочем, об этом Гензель старался на всякий случай не думать, чтобы не навлечь на себя гнев хозяйки дома. Всем известно, геноведьмы запросто читают мысли…
— У простых людей мы тоже не в почете, — сказала геноведьма, непонятно к кому обращаясь — к Гензелю или Гретель. — Как раз простые люди чаще всего норовят проткнуть нас вилами или заживо похоронить, набив рот освященной землей. На то есть причина. Ходят слухи, это из-за нашего коварства и злопамятности. На самом же деле… Ох, зверята лесные, на самом деле нет ничего более омерзительного, жадного и наглого, чем те самые простые люди. Это они приходят к геноведьме и предлагают ей отдать своего первенца на опыты в обмен на наложение повышающих потенцию геночар. Это они жаждут обменять нелюбимую падчерицу на курс омолаживающих зелий или удаление лишней груди. Это они отчаянно торгуются, пытаясь выгадать себе хоть малейшее преимущество, при этом не считая зазорным обмануть ведьму и оставить ни с чем, а то и швырнуть ее при случае в костер. Люди жадны и злы, вам еще предстоит в этом убедиться.
Гензелю окончательно перехотелось есть. Сладкое мясо стало казаться ему излишне жирным и тяжелым, а кое-где вдруг стал мерещиться не забитый специями душок.
— Не бывает добрых геночар, — сказал он решительно, все еще пытаясь привлечь внимание сестры. — Любое вмешательство в генокод, из лучших помыслов или из корыстных, ослабляет общую генетическую линию Человечества. Выливает из нашей общей чаши те крохи человечности, что еще в ней остались.
Геноведьма рассмеялась. Смех ее неизменно оставался мелодичным, как и голос. Должно быть, ее голосовые струны походили на струны для арфы чистейшего серебра.
— Не слишком ли громкие слова для юной акулы? Где ты их услышал, дружок?
Гензель насупился.
— В Церкви. Священник по воскресеньям читает проповеди.
— Ну конечно. Вещает вам о том, что зерна генетического греха в ваших душах — наказание за грехи, но в каждом из вас, даже в самом последнем муле, теплится частичка извечного и всеблагого человеческого семени?
— Вроде того…
— Поверьте, я куда лучше архиепископа знаю, что такое человек, снаружи и внутри, — геноведьма невесело усмехнулась. — Слишком часто я видела, как люди, часом ранее ставившие свечу в Церкви Человечества, спешили к геноведьме, чтоб заключить с ней контракт. Думаете, их беспокоила чистота их генокода? Напротив. Они готовы были расстаться с мнимой чистотой, отринуть ее, лишь бы получить в свое распоряжение нечто ценное и явственное. Сорокапроцентный мул, жертвующий драгоценные десять процентов остаточного генокода, лишь бы подправить свой фенотип, убрав клешни и хвосты! Квартерон, без сожаления расстающийся со своей частичкой человечности, лишь бы обрести непревзойденную силу! Или окторонка, которой не жаль пяти процентов человеческого генотипа, лишь бы научиться вырабатывать феромоны и чаровать окружающих! Все они идут к геноведьме, чтоб заключить с ней контракт. Да-да, к коварной злопамятной геноведьме, только и ждущей возможности нажиться на них!
— Неправда, — негромко сказал Гензель, водя пальцем по жирной тарелке.
Геноведьма взглянула на него с сочувствием.
— Скажи это своему деду, который наградил тебя акульими зубами! И скажи «спасибо» судьбе, что вашему предку не вздумалось завести себе естество размером как у коня. А то, как знать, может, сейчас ты передвигался бы на четырех ногах! Люди с величайшей небрежностью относятся к тому, что сами именуют самым святым и неприкосновенным. Они жадны и недальновидны, и, по всей видимости, это единственные качества, которыми они обладали во все времена…
— Мы не такие! — Гензель упрямо вздернул голову, непроизвольно клацнув зубами. — Не все!
— Не рассказывай об этом геноведьме, — посоветовала женщина в черном платье и добавила почти без паузы: — Хотите, расскажу сказку?
— Моя сестра не любит сказок.
— Вот как? Ну, я думаю, моя сказка ей понравится. Согласись, Гретель, сказка, рассказанная геноведьмой, это не обычная сказка!
— Расскажите, — согласилась Гретель. Она выглядела неестественно серьезной, такой, какой Гензель не видел ее даже за чтением книг. От этой ее серьезности сквозило чем-то незнакомым и даже немного пугающим. Непривычно было видеть подобный взгляд у десятилетней девочки.
Геноведьма несколько минут молчала, без всякого смысла разглядывая кончики своих ухоженных ногтей.
— Где-то в Руритании жила давным-давно одна девица… — Произнеся это, она вновь надолго замолчала, не глядя на Гензеля и Гретель. Глаза ее потемнели и приобрели тот оттенок, что редко бывает у весенних облаков, скорее, у холодного прибрежного тумана. — Ох, старая это была история, мало кто сейчас помнит ее. Девица жила на берегу моря и была самым настоящим мулом — целых сорок процентов генетического брака. Ее отец был квартероном, ну а ей не повезло. И так случается… От рождения у нее не было нижних конечностей. Ног то есть. А был вместо них самый настоящий рыбий хвост. Довольно распространенная мутация в Руритании, последствия старых генетических инфекций и радиоактивного загрязнения… Причем надо сказать, то, что не было рыбьим, выглядело весьма неплохо. В общем, эту девицу можно было бы даже назвать симпатичной, кабы не чешуя да хвост. А кроме того, у нее был прекрасный голос. Видно, компенсируя ее врожденное увечье, из-за которого она обречена была жить в море подобно рыбе, природа наградила ее золотым горлом. О, как она пела в лунные ночи!.. Песни ее были грустны, от них у слушателей наворачивались слезы, что вполне объяснимо — попробуй жить среди сельди и макрели, питаясь сырыми водорослями, и глядеть на обычных людей — мулов, квартеронов, окторонов, — среди которых никогда не займешь места… Но в один прекрасный день все переменилось. На пристани эта девица увидела местного тригинтадуона, сына тамошнего правителя, кажется, короля. Юноша этот был чист кровью и прекрасен лицом настолько, что вызывал завистливые вздохи даже среди знати. Он был плоть от плоти Человечества.