Страница 25 из 36
— Пришлось повозиться, — доверительно сообщила геноведьма Гензелю, заметив, как он разглядывает обстановку. — Знаешь, как непросто собрать из обычных тканей хоть что-то похожее на диван?.. Пришлось использовать хрящи, слизистую и соединительную ткани, упругие железы, наполненные слизью полости и прочее.
— Наверно, это очень сложно, — сказал Гензель вежливо.
— О, представь себе. Примитивные паразиты, обживающиеся в наших телах, никогда не обеспечивают себя мебелью и прочими приятными мелочами. Бесхитростные биологические машины, способные лишь поедать чужую добычу и испражняться в нашу кровеносную систему… Но человеку свойственно окружать себя комфортом.
— Дом — живой? — внезапно спросила Гретель. Как и Гензель, она крутила головой по сторонам, но без излишнего любопытства. Впрочем, она всегда отличалась несвойственной для ее возраста сдержанностью.
Геноведьма с интересом взглянула на девочку.
— Смотря в каком качестве ты видишь жизнь. Этот дом не способен думать, если ты имела в виду именно это. Он всего лишь упорядоченная груда протоплазмы.
— Но он чувствует?
— Разумеется, чувствует. Как же без этого? Организм, не способный ощущать воздействие раздражителей, не способен и реагировать на них, а значит, строить свою внутреннюю деятельность. Мой дом ощущает температуру, уровень насыщенности кислородом, кислотный баланс в различных жидкостях, сердечно-сосудистое давление… Он насыщает себя необходимыми веществами и поддерживает внутренние условия на установленном уровне. И все — заметьте, звереныши, — все здесь основано на метаболизме млекопитающих. Это значит, что все ткани чисты и практически не имеют порочных генетических отклонений. Разве что в сотых процента. Если бы жилые дома могли сертифицироваться по генетическим кастам, как вы, мой дом был бы королем!
Гензель вспомнил один вопрос, который уже не раз всплывал в его мыслях, но который он всякий раз пытался загнать поглубже. Теперь он почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы наконец его задать.
— Эти ткани… Они человеческие?
— Преимущественно. — Геноведьма небрежно пожала изящными плечами, скрытыми тонкой тканью платья. — Тем лучше. Каждому существу комфортнее и безопаснее, когда он окружен чем-то родственным ему, а что может быть нам роднее и ближе, чем человеческая плоть? Здесь мы в такой же безопасности, как в материнской утробе.
Гензель споткнулся. Наверно, он изменился в лице, потому что геноведьма схватила его за плечо. Пальцы у нее оказались длинными и на удивление сильными.
— Эй, что с тобой? Тошнит?
Он заставил себя кивнуть.
— Мы же… мы… Мясо. Мы ели его вчера.
— Ах, ты об этом! — Геноведьма звучно рассмеялась. — Было бы о чем тревожиться. У моего дома есть сложная нервная система, но это еще не говорит о наличии разума. А что такое тело без разума, если не самый обычный биологический материал? Всего лишь плоть, бездумная, бесчувственная и безэмоциональная. Какая разница, человеческая она или нет?
На взгляд Гензеля, разница была. Но он заставил себя стиснуть зубы. Пожалуй, самое глупое, что можно придумать, — спорить с ведьмой в ее собственном логове.
Она вела их с Гретель все дальше и дальше, в мясном доме оказалось множество комнат. Были крохотные комнатушки из обвисших мышц, чьи волокна выглядели разбухшими и сероватыми, — геноведьма ворчала, что здесь неважное кровообращение, оттого они годятся только под чуланы. Были галереи и переходы, длинные и узкие, напоминавшие кишечные витки, и пол в них скользил из-за настила, похожего на тончайший упругий ворс. Были воспаленные железы в стенах, источающие вонь и едкий гной. Были помещения, безмерно заросшие жировой тканью, — ее лоснящиеся белые вкрапления подчас превращались в подобия грибов и сталактитов.
Лестницы здесь были сложены из костей и укрыты грубой, как дерн, кожей. Сфинктеры играли роль дверей и сами раскрывались, стоило лишь ведьме прикоснуться к ним ладонью. Трубопроводом служили толстые упругие вены, сизыми змеями протянувшиеся вдоль стен, в них что-то двигалось, отчего вены ритмично сокращались. Было даже подобие электропроводки — тончайшая сеть нервов, растянувшаяся по поверхности потолка. Это было похоже на экскурсию по человеческому телу.
«По телу, превращенному в дом, — подумал Гензель, пытаясь понять, что именно он испытывает: восхищение или отвращение. — Я бы, пожалуй, сошел с ума, если бы пришлось жить в таком… Кругом — требуха, жилы, кровь… Но, наверно, со временем к такому привыкаешь. Как глист».
— Сперва перекусим, — сказала геноведьма. — Уже время завтрака. А потом вы расскажете мне, как попали в лес, и мы решим, что с вами делать. Заходите, смелее. Вы, наверно, все еще ужасно голодны, верно? Ужасная степень истощения, кожа да кости… Ничего, это мы исправим. И, заметьте, для этого не придется наносить моему дому такие ужасные раны! На пищу идут лишь поврежденные, старые или отмирающие ткани.
Комната, в которой они оказались, была подобием какой-то внутренней полости, достаточно большой, чтобы в ней без всяких затруднений уместился массивный, выращенный из хрящей стол, да и осталось прилично места для трех человек. Даже после приглашающего жеста хозяйки Гензель не сразу заставил себя сесть на скамью, сделанную из того же материала. Может, для геноведьм любая протоплазма и является всего лишь строительным материалом, но обычному квартерону требуется время, чтобы привыкнуть к чему-то подобному.
Не обращая внимания на его замешательство, геноведьма вышла из комнаты, но уже через несколько минут вернулась, держа в руках увесистый поднос. Гензель ожидал и на нем увидеть что-то нелицеприятное, но вместо этого обнаружил, что его рот непроизвольно наполняется слюной. В костяных чашках колыхалось густое молоко, которое ему приходилось видеть только раз в жизни, а тарелки были полны мяса и хлебных лепешек.
— Кушайте, зверята, — сделала геноведьма приглашающий жест. — Уплетайте, сколько сможете, мой дом не обеднеет. Он готов предоставить вам все возможные деликатесы, которые может произвести организм. Супы, паштеты, мясные пирожки… А еще можете не забивать себе голову холестерином или нехваткой микроэлементов — все это мясо содержит необходимые вещества для ваших юных желудков, включая клетчатку и минеральные соли.
Их не пришлось долго упрашивать. Гензель и Гретель набросились на еду, точно вчера и не ели. Мясо оказалось сочным, а молоко — густым и жирным, сладким, как сахарин из дневной пайки. Правда, Гензелю не сразу удалось протолкнуть мясо в глотку — слишком уж прилипла мысль о том, что они едят человечину. Никогда не бывшую частью человеческого тела, бездушную и выращенную, подобно яблоку, но все-таки человечину. Однако с этой мыслью оказалось возможно сладить. Тело сделало все само, едва лишь почувствовав запах, рефлексы оказались сильнее разума. Мясо и в самом деле оказалось восхитительным.
Геноведьма наблюдала за тем, как они с Гретель едят, подкладывая им на тарелки самые сочные куски.
— Как же вы оголодали, — обронила она, покачав головой. — Ну ничего. Теперь вы можете есть столько, сколько пожелаете.
Гензель и рад был бы последовать этому совету, но совесть говорила ему, что нельзя есть от пуза, оказавшись в чужом доме.
— А вы… а вам… — неудобно говорить с полным ртом, но геноведьма поняла, что он хочет спросить.
— Не переживайте, этот дом обеспечивает меня с избытком. Он может производить очень много питательных веществ.
— А ему не… больно? Я имею в виду, оно же живое, и…
— Мне не требуется увечить свой дом, чтобы добыть пропитание. То, что мы едим, специально выращенные в его недрах доброкачественные образования. Проще говоря, опухоли. Молоко — продукт молочных желез. Не правда ли, удивительно вкусно? Нет в мире ничего вкуснее настоящего человеческого молока, подобного тому, что вы сосали в детстве.
— Очень вкусно, — сдержанно сказала Гретель. — И тут не только мясо.
Она старалась есть воспитанно, не чавкая и не пачкая рук, как учила Мачеха. Геноведьма наблюдала за тем, как Гретель ест, с легкой улыбкой, которая то появлялась, то исчезала, словно все дело было лишь в освещении: то она есть, а то нет. На Гензеля геноведьма отчего-то почти не смотрела. Но это его не радовало. Казалось бы, он должен был чувствовать себя свободнее, лишенный необходимости терпеть ее скользящий и странный взгляд, но происходило отчего-то обратное. Наблюдая исподлобья за тем, как ведьма разглядывает его сестру, Гензель чувствовал неясное томление и ел с куда меньшим аппетитом, чем мог бы.