Страница 10 из 14
- А на себя что же не заказываешь? - улыбнулся Перекресов.
- Я дома потом поем, - почему-то сконфузился Тишков.
"Бескудникова Клавдия, - подумал Сергей Варфоломеевич. - Может, это и есть сама Клавка. Откуда же она взялась? Ведь уезжала. Точно, уезжала. Давно я ее не видел".
- Тогда сделаем так, - предложил Тишков, обращаясь сразу ко всем. Пока там готовится, в чайной, пойдемте, я вам покажу, где мы сад намечаем. Кое-что уже посадили. Григорий Назарыч, наверно, видел...
- Я видел, - кивнул Григорий Назарович. - А гости, по-моему, устали. Хорошо бы им передохнуть.
- Ну что же, - согласился Тишков. - Можно и передохнуть. Но я думал так, - обратился он к Перекресову, - вы покушайте, а мы пока кое-какой народ соберем, хотя бы правление. Вы, может, нам речь скажете. Нам будет, знаешь, приятно.
- Какая там речь! - замахал руками Перекресов. - Мы слегка поедим и займемся делами. Посмотрим как следует ваши планы. Может, чего-нибудь вам посоветуем и у вас чему-нибудь поучимся.
- Ну, насмехаться-то бы, конечно, не надо! - укоризненно посмотрел на него Тишков. - Учиться у нас пока нечему. А вас послушать нам охота. Представителей у нас тут много перебывало. Но все указывают этак - в общем и целом. Тут сейчас у нас двое сидят. Один хорошо вчера вечером рассказывал насчет суеверий. Объяснял, до чего это глупо - верить, допустим, в религию. Это, конечно, очень полезно объяснять. Но народ задавал ему также вопросы по хозяйственной жизни, а он, этот представитель, сильно затрудняется. Хорошо бы завести разговор поближе к нашим делам...
- Вот мы такой разговор и постараемся завести, - пообещал Перекресов. Завтра уж заведем разговор, когда со всем познакомимся.
"Значит, мы сегодня не уедем, - с тоской подумал Сергей Варфоломеевич. - Напрасно я сапоги надел. Жарко в них. Слишком жарко".
- Ну, тогда отдыхайте пока, - как бы милостиво разрешил Тишков. - Я сам в чайную схожу. Может, Клавдия чего горячее сделает.
12
День все заметнее клонился к вечеру. Воздух чувствительно посвежел, опять подул легкий, зябкий ветерок.
Приезжие вернулись на площадь, где стояла их пролетка.
Сергей Варфоломеевич достал из-под сиденья свой плащ и, накинув его на плечи, уселся на бревна, лежавшие в стороне от входа в правление.
Тут он немного погодя не спеша разулся, пошевелил в прохладе пальцами ног, обмотал ступни портянками со свежих концов и снова натянул сапоги.
Ногам стало много покойнее, но на душе покоя не было.
К нему подошла большая лохматая собака с добрыми, грустными глазами, деловито обнюхала его, медленно помахала хвостом. Он хотел ее погладить. Протянул было руку, но заметил, что шерсть линяет, и, тихонько отпихнув ее ногой, сказал не сердито:
- Ступай-ка ты отсюда. Ступай.
Перекресов с Григорием Назаровичем стояли у пролетки и о чем-то неслышно беседовали. Но Сергею Варфоломеевичу думалось, что они беседуют обязательно о нем и оба сходятся в мнении, что он никудышный руководитель.
И еще показалось Сергею Варфоломеевичу, что Перекресов как будто подружился с Григорием Назаровичем. Вот Перекресов смеется. Что-то смешное рассказал ему агроном. И смеется Перекресов как-то уж очень громко. Сергею Варфоломеевичу думается, что так бы не должен смеяться секретарь обкома. Не солидно это, пожалуй.
Потом Перекресов и Григорий Назарович сели на бревна рядом с Сергеем Варфоломеевичем.
Отсюда было видно, как Тишков зашел в одну избу, затем в другую, пронес какой-то ящик и стал с ним подниматься на трехступенчатое крыльцо чайной.
За ним шла высокая красивая женщина. На ходу она надевала белый передник, завязывая за спиной широкие тесемки.
"Бескудникова Клавдия, - сразу узнал Сергей Варфоломеевич. - Она, точно, Клавка. - И стал думать: - Как же мы, занятно, с ней встретимся сейчас? Я человек женатый, и она, наверно, замужем. А может, она еще и незамужняя? Как бы там ни было, интересно ее повидать, вспомнить молодость".
И, все время печальный от неизъяснимых и не до конца осознанных огорчений сегодняшнего дня, Сергей Варфоломеевич вдруг душевно взбодрился и еще раз пожалел, что не приехал сюда раньше. Раньше бы он тут во всем разобрался сам и Клавдию бы повидал с глазу на глаз, без свидетелей.
"Все-таки молодость, - опять подумал он. - Всегда интересно, между прочим, ее вспомнить".
А Перекресов спросил Григория Назаровича, кивнув на Тишкова:
- Так что же у него вышло с братом?
- Тут целая история, - сказал агроном. - Тишков и мне не хотел рассказывать...
- Да, я тоже заметил, он чего-то, по-моему, скрывает, - присоединился к разговору и Сергей Варфоломеевич. - Хочет скрыть. Это заметно...
- Да ничего он не хочет скрыть, - будто обиделся за Тишкова Григорий Назарович. - Просто это его любимый старший брат. И ему неприятно, что так случилось.
А случилось, как объяснил Григорий Назарович, вот что. Брат Тишкова, Иван Егорович, стал немножко приворовывать, стал зимой таскать к себе в избу колхозные дрова.
В избе же у него жил Тихон Егорович, тогда еще не председатель колхоза, а просто инвалид. Тихон сказал, что это нехорошо, тем более он, Тихон, коммунист, и ему прискорбно смотреть, как его брат превращается в мазурика.
На что Иван сразу в сердцах заметил, что хотя Тихон и коммунист, но не отказывается, однако, лежать на теплой печи, протопленной ворованными дровами. "И к кому ты жаловаться на меня пойдешь? - спросил Иван. - К Федьке Бескудникову? Так он тоже ворует, хотя и состоит председателем".
Братья поссорились, но вскоре помирились.
Иван дал честное слово, что больше воровать не будет. Однако прошлой осенью, когда Тихона Егоровича уже выбрали председателем колхоза, стало известно, что кто-то продолжает тайно выдаивать колхозных коров. Оказалось, что это делает жена его брата и еще одна доярка - Питателева Татьяна.
Тихон Егорович поймал их ночью на месте преступления, и вместе с ними своего брата, который светил им фонарем "летучая мышь".
Брат Иван упал в ноги Тихону и стал упрашивать не шуметь, не затевать скандала, не губить его, и жену, и ее подругу, вдову Питателеву. Говорил плача, что это они в последний раз. И неужели Тихон теперь пойдет против родного брата, неужели у Тихона хватит совести?
"Хватит", - сказал Тихон Егорович и разбудил членов правления колхоза.
Тут же был составлен акт. Дело передали поутру в суд. И вот сейчас Иван Тишков с женой и ее подруга со дня на день ждут суда. А самому Тишкову Тихону Егоровичу очень жалко брата. Это в самом деле у него любимый брат.
- Вот, оказывается, как это выглядит, - повернулся к Сергею Варфоломеевичу Перекресов. - А ваш Терентьев, хотя и начальник районной милиции, но сильно напутал.
- Напутал, напутал, - поспешно согласился Сергей Варфоломеевич.
- И вообще я считаю, - сказал Григорий Назарович, - в районных организациях у нас не понимают Тишкова. Я уже это говорил Никитину...
- А мне что же ничего не говорил? - невольно упрекнул его Сергей Варфоломеевич.
- И вам говорил, - напомнил агроном. - Но вы ведь все отмахиваетесь. Вам он показался склочником. Вы поверили Терентьеву. А Терентьев сам не разобрался. Он тоже все говорит с чужих слов...
Григорий Назарович еще о чем-то хотел рассказать, но к приезжим стали подходить колхозники.
Запахло дымком. Это в чайной напротив растапливалась плита.
Сергей Варфоломеевич подивился тому, как Перекресов разговаривает с колхозниками. Уж очень как-то странно. Не все колхозники, наверно, понимают, что это и есть секретарь обкома.
Виктора Ивановича, бывало, за километр видно, что он за человек и какую должность занимает.
Сергей Варфоломеевич все время невольно сравнивает Перекресова с Виктором Ивановичем, который, кажется, и не улыбался никогда. Может, дома с женой улыбался. А на людях всегда был хмурый, недовольный, будто все перед ним виноваты. И, конечно, его побаивались. Не любили, но побаивались. А это и требуется, чтобы побаивались, - убежден Сергей Варфоломеевич.