Страница 28 из 64
- Сколько лет дочери?
- Три годика.
- Какова была система ваших перемещений в поселке Первомайский?
- Целый день мы были в автобусе, потом, когда начало темнеть, нас вывели в село. Мы ходили от дома к дому... Мы поселка не знаем, они тоже поселка не знают... Все закрыто было.
Потом пошли в мечеть, и там мулла разрешил в один дом зайти нам. А с мужчинами как там, я не знаю... Мулла разрешил нам войти в дом, который открыт.
- Вы ночевали все время в доме?
- Да, в доме.
- Дом охранялся?
- Ну конечно. И снаружи, и напротив была комната с боевиками.
- Сколько женщин было в вашем автобусе?
- Двенадцать-тринадцать...
- А детей?
- Трое.
- По какому принципу освобождали заложников?
- Они пришли и сказали: «Уходите все». А тут говорят, мы не пойдем. Тут наши мужчины... У девочки отец там. У некоторых брат там... Да ещё темноты боялись. Мы согласились утром поехать, потому что боялись, что нас опять начнут обстреливать.
- Каким было питание, размещение...
- Все хорошо.
- Чем вас кормили?
- Мука у нас была... Правда, хлеб привезли, но не доверяли мы хлебу. Сказали, чтобы не ели. Мы сами пекли пышки... Мука у нас была, два или три мешка. Кур зарезали, обчистили. Жарили, варили.
- Вам внушали они, что российские войска вас будут обстреливать?
- Нет, мы видели сами. Наш милицейский обстреляли...»
Второму заложнику было лет тринадцать - четырнадцать.
Отец, находившийся с ним, попросил взять его с собой, и он вместе с четырьмя женщинами, тремя детьми оказался в расположении федеральных сил.
Рассказывает Гаджиев Андрей:
«Когда началась перестрелка, мы не думали, что до нас дойдет. Но к нам пришли боевики и попросили, чтобы мы одевались, что нам ничего не будет. Мы переоделись и пошли. Нас было три человека в то время. Во время перестрелки мы сидели в больнице. Они нормально к нам относились, ничего нам не сделали. Они кормили. Просили, чтобы мы сами прятались...
Утром они сказали, что половину отпустят, но потом сказали, чтобы все собрались. Сказали, что мы сейчас уезжаем, чтобы мы готовились. Мы сначала обрадовались, потому что нам сказали, что вместо нас нашлись другие люди, которые с ними поедут. Потом сказали, что так мы тоже не можем, а потому просим вас добровольцев, кто хочет пойти с нами. Потому что слишком мало тех, кто пришел, и поэтому может быть атака».
Рассказы этих и многих других заложников поражали своей наивностью. Ко всему с ними происшедшему они относились как к какой-то игре, в которой участвуют добрые разбойники и злые дяди «федералы». Разбойники их подняли на ноги ночью, согнали в больницу - это, конечно, плохо. Но они ничего не сделали, кормили, хорошо относились, и это, конечно, хорошо.
А злые дяди из федеральных сил обижают этих разбойников, а следовательно, обижают нас. А поэтому боевики хорошие, а остальные плохие. Типичный «хельсинкский синдром». По наблюдениям психологов, заложник, находясь в плену, через некоторое время начинает лучше относиться к террористам и хуже - к своим освободителям.
Наутро одна из заложниц вернулась в расположение террористов.
Стройный порядок построения машин на КП нарушен. Во время хаотичного обстрела позиций федеральных войск в расположение штаба залетела мина. К счастью, без ввернутого взрывателя.
Первое поручение: подготовить текст ультиматума, который был бы ясен и понятен каждому наколотому наркотиками бандиту. (О том, что это действительно так, вскоре рассказали бойцы, ворвавшиеся на позиции террористов.) Под ногами хрустели ампулы, содержимое которых одурманивало, превращало нормальных людей в идиотов, способных на безумные поступки.
Текст рождался трудно. Несколько строчек без лирики - и вроде «руководствуясь гуманистическими целями» было написать труднее, чем передовицу «Правды». Тем не менее...
«Боевики! Вы оказались в безвыходном положении. Федеральные войска блокируют вас со всех сторон. Сил и средств для подавления вашего сопротивления достаточно. Жизнь каждого из вас в ваших собственных руках.
На земле Дагестана вами совершено преступление, которое осудили чеченцы во всем мире, правительства США и других стран.
Джохар Дудаев отрекся от вас в интервью по телевидению.
Поэтому мы требуем:
- немедленно освободить всех заложников;
- сложившим оружие гарантируется жизнь.
Фанатики, которым не дорога ни своя ни чужая жизнь, решают за вас.
Принимайте решение. Ваша жизнь и жизнь ваших родственников в ваших руках».
Оставалось перевести на чеченский и записать на магнитофон.
БТР с громкоговорителем принадлежал Министерству обороны. Командир этой команды - молоденький и очень толковый майор - сетовал:
- Вся аппаратура изношена до предела. На новую нет денег.
Действительно, мы с удивлением увидели, что в этой пропагандистской штуковине в качестве основного элемента установлен магнитофон «Электроника» ценой 145 рублей. Сколько ему лет, сказать было трудно.
Переводчик быстро и выразительно пять раз прочитал текст.
Вещание планировалось осуществить утром.
- Придется это делать быстро. Мощности на два-три километра при хорошем ветре хватит. Проквакаем - и надо сматываться, пока не накрыли, доложил майор.
- Так вы динамик на передовую вынесите, а вещайте из тыла.
- Так-то оно так... Но у нас нет столько провода, чтобы динамик вперед забросить. Нищета! Даже вот этот ящик, - он показал на длинный футляр от снарядов, - за банку тушенки выменяли.
Бригада майора отработала на совесть. Выдвинувшись на максимально допустимое, но небезопасное расстояние они долбили по мозгам боевиков в течение часа.
В тексте ультиматума была фраза - «Дудаев отрекся от вас». Действительно, Джохар Дудаев выступил с телеобращением, в котором дистанцировался от действий Радуева в Первомайском. Но в последующем стало очевидно, что план нападения на Кизляр был с Дудаевым согласован; более того, на протяжении всей операции он пытался оказать помощь своему зятю.
Я попытался разобраться в личности первого президента Чечни. Понять, как из боевого офицера, награжденного орденами и медалями СССР, он за два-три года превратился в человека, ставшего олицетворением темных сил.
Работать с журналистами было несложно. Западные привыкли к дисциплине, и порядок получения скудной информации (ведь ничего радикального не происходило!) их вполне устраивал. Устраивало и то, что офицер спецслужб с ними всего лишь общается, и не более того. Российские СМИ пытались качать права. При этом ссылались на Закон «О средствах массовой информации», хотя, как показал блиц-опрос, многие его и не читали. Не знали они и о существовании других законов, в том числе Закона «О внутренних войсках», 28-я статья которого регламентировала порядок съемок в расположении частей ВВ.
Парни из оперативного управления выловили корреспондента программы «Времечко», который, напялив армейский бушлат и военную шапку, взятую напрокат у бойцов «Витязя», мотался по расположению войск с видеокамерой. Разборка была серьезной. Кассету изъяли, камеру (по моей просьбе) возвратили.
Журналистов предупреждали, что в случае повторения подобных фокусов контакты будут прекращены.
Местом наших постоянных встреч был определен перекресток в полутора километрах от блокпоста. По достигнутому соглашению я или мои коллеги три раза в день информировали журналистов о происходящих событиях. Несколько раз мы формировали бригады для проведения съемок: удалось договориться с боевиками о возвращении заложников. Представители СМИ могли убедиться, что бандиты не хотят решать проблемы полюбовно. Дважды журналисты приезжали рассвирепевшими. Подобные поездки давали возможность получать информацию от коллег, без посредников. Но стремление получить эксклюзивную информацию было определяющим для всех.
Наиболее настырной среди PR-братвы была корреспондентка Франс Пресс. Маленькая щуплая девушка, похожая на восьмиклассницу: школьный ранец за спиной и черный берет, натянутый на уши. После любого контакта она звонила в Москву и что-то передавала. Знание русского языка оставляло желать лучшего. Коронной фразой было «Почему это».