Страница 133 из 268
"Что ж ты, морэ, девчонку дома держишь? Совесть у тебя есть? Да в хоре её на руках носить будут!" Илье подобная мысль и в голову не приходила. Но хоровика неожиданно поддержала Настя, за ней и Варька заголосила, что девочка сможет заработать денег для семьи. Потом вдруг запросился у отца в хор и Гришка со своей скрикой. Илье оставалось лишь пожать плечами. Но отпустить Дашку в хор одну или даже с Гришкой он не хотел, хорошо помня, в какие неприятности может там вляпаться молодая цыганка. Пришлось самому тряхнуть стариной, настроить гитару и отправиться с детьми в трактир. Смеха ради он позвал и Настю:
"Пошли, а? Покажешь там, где рай на земле!" Она промолчала, вся потемнев. И с запоздалым сожалением Илья понял, что не надо было так шутить.
Хозяин трактира, горбатый еврей Симон, был рад до смерти. Ещё бы, усмехался про себя Илья, ведь с того дня, как в трактирном хоре появилась семья Смоляковых, доходы Симона выросли вдвое. Полгорода стало приходить слушать голос слепой девочки, гитару её отца и скрипку брата. Сам Илья почти не пел - если только нужно было подвторить Дашке. Почему-то стоило запеть - и вспоминались далёкие годы, Москва, ресторан в Грузинах, совсем молодая Настя и та, сероглазая, светловолосая, чужая, которой не забыл за столько лет. На сердце делалось тяжело, и песня не шла…
И вот теперь пожалуйста: Варька с её советами… Поезжайте, мол, в Москву. Настька, видите ли, скучает. Кто её знает, может, и правда… Столько лет никого из своих не видела. Ни разу за эти годы они не виделись с цыганами из хора Якова Васильева. Только Варька, почти каждую зиму отправлявшаяся в Москву, в хор, привозила оттуда ворох новостей. Родня слала приветы и звала в гости. Илья делал вид, что ничего не слышит, Настя молчала. А вот теперь…
Илья встал, подошёл к окну. На дворе было темно, хоть выколи глаза, вьюга не успокаивалась, швыряла в окна комья снега, выла в печной трубе. Илья стоял у окна, прижавшись лбом к заиндевевшему стеклу, смотрел в темноту.
За спиной послышались тихие шаги. Не оглядываясь, он понял - Варька.
Тёплая рука легла на его плечо.
– Что ты, пхэнори?
– Ничего. Ступай спать. Утро вечера мудренее.
Глава 2
Из Смоленска выехали в марте по самой распутице. Грязь стояла по колено, дорожные колеи были залиты талой водой, но солнце уже светило ярко, и цыгане надеялись, что скоро путь подсохнет. До Калуги добрались без приключений, остановились, как обычно, отдохнуть в полуверсте от городских окраин,- и на другой же день в таборе появился урядник. Он приехал в древней бричке, распространяя на весь луг запах квашеной капусты и вчерашнего перегара, и к нему со всех сторон тут же бросились цыганки:
"Доброго вечера, вашскабродие, милости просим ужинать с нами, и водочки поднесём, и сейчас наши девки споют-спляшут для вас…" "Нужны мне оченно босявки ваши немытые…" - кисло поморщился урядник, сплюнув себе под ноги и неприязненно оглядев взволнованную толпу женщин. - "Откуда будете?" Вслед за цыганками неспешно подошли и мужчины.
"Смоленские мы, ваша милость." - переглянувшись с остальными, спокойно ответил Илья.
"А сюда пошто на мою голову свалились?" - с ходу раскричался урядник. – "Вас, чертей, недоставало для полного восторгу! И без того хлопоты одни, похмелиться некогда! Давеча в Привольном корова пропала, не ваше ль дело?!" "Уж поверьте, хлопот с нами не будет." - пообещал Илья. - "Ту корову ещё утром наша мелюзга при болоте нашла, уж и в Привольное хозяевам отогнали. Нас тут каждая собака знает, какой уж год тут становимся, ни разу и курицы не взяли…"
"А билеты у вас имеются? В порядке? Я проверить должон, согласно присяге и своду законов!" - маленькие жёлтые глазки урядника радостно заблестели в предвкушении взятки. Илья, пряча усмешку, неторопливо обернулся к жене:
"Эй, Настька! Неси сюда бумаги наши! Да осторожней, дура, не попорть, не то ихняя милость вконец расстроются!" Настя кинулась в шатёр и через мгновение вернулась, неся в руках бережно, как младенца, завёрнутые в чистый лоскут таборные документы. Урядник, наморщив лоб, долго и придирчиво изучал аккуратно сложенные "билеты", затем выстроил в ряд и трижды пересчитал всех цыган от мала до велика, сравнил значащиеся в "билетах" приметы с физиономиями их обладателей; придрался, наконец, к попискивающему свёртку в руках одной из молодух:
"А этот заморыш откуда взялся? Отчего голова у него белая? И сам чистый? Украли, каторжные морды?!" "Никак нет, наш мальчонка." - объяснил Илья, уже не сдерживая улыбки. – "У нашей Симки в роду так заведено, чтоб беленьких родить. Бабка Симкина, изволите видеть, русской была, так вот уж какой раз этакая история получается… А чистый оттого, что помытый, уж не знаю, зачем ей сдалось… Симка, безголовая, ты на кой его оттёрла-то?! Вон как начальство в изумленье пришло!" "А в билет ейный почему сей малец не вписан?!" - упорствовал урядник.
"Так в дороге ж родился, вашскабродие… Только-только из Смоленска съехали, а Симке враз и приспичило, такая уж её бабская неаккуратность… Вот на младенца отдельная бумажка, в рославлевской церкви дали, когда крестили." Больше придраться было не к чему, хоть убей. Возможность содрать с бродячих цыган взятку растаяла в воздухе, как утренний туман. Урядник выругался с неприкрытой досадой, сквозь зубы велев:
"Чтоб духу вашего здесь завтра не было, конокрады чёртовы!.." "Водочки для самочувствия не изволите принять, ваша милость? - ангельским голосом вопросил Илья. Настя с улыбкой вынесла на подносе зелёный полуштоф и до блеска обтёртый краем фартука стакан. Цыганки, переглянувшись, хором грянули "На здоровье!..", - и через несколько минут заметно подобревший урядник нёсся в своей бричке в сторону города, а весь табор со смехом махал ему вслед. Дальше до самой Москвы ехали без заминок.
*****
Апрельское солнце заливало Москву золотом. Вся Рогожская застава сияла куполами церквей, ручьями, бегущими по мостовым, лужами у порогов лавок, сусальным кренделем над булочной и окнами низеньких деревянных домишек. Здесь, в Москве, лишь недавно сошёл снег и высохли улицы.
Таганка была полна гуляющим народом, отовсюду слышались песни, смех, завывание гармони. В лужах гомонили воробьи, с крестов церквей хрипло орали вороны. По мостовой стучали копыта лошадей, грохотали пролётки. Неожиданно из Гончарного переулка с громом и треском, как колесница Ильи-пророка, вынеслась огромная ломовая телега.
– Дорогу! Эй, дорогу, проклятуш-шие!!!
Грохот, брань, свист кнута, обезумевшие лошадиные морды с выкаченными глазами, пьяная, красная рожа возчика - и стоящая у церкви толпа цыган с криками бросилась врассыпную.
– Холера тебя раздери! - выругался Илья вслед ломовику, ставя на ноги Дашку, которую едва успел выдернуть из-под копыт. - Варька! Вот она, твоя Москва!
А врала - "обер-полицмейстер новый, порядок навел"! Где он, порядок?
– Весна… - Варька, шлёпнувшаяся в лужу, с кряхтеньем отжимала край юбки. - Все с ума посходили.
– Вы целы? Живы? - встревоженно спросила с другой стороны улицы Настя.
Взобравшись на ступеньки булочной, она торопливо, по головам, пересчитывала мальчишек: - Четыре… пять… шесть… Все! Илья, пошли дальше!
"Ишь, раскомандовалась", - неприязненно подумал он, беря за руку Дашку.
Конечно, ей чего… Домой приехала. Вон, светится вся, будто луну съела, вертит головой, как девчонка, любуется на церкви, показывает детям:
"Вон Вознесения Христова храм. А в этом доме купец Прохоров жил, мы ему каждое Рождество пели. А по этой улице на тройках зимой катались!" И ведь помнит всё, чёртова баба, как будто только вчера из Москвы уехала…