Страница 111 из 179
— И какая же, позвольте, это мысль?
— Преодоление смерти и фантастическая победа над ней. Ведь в финале симфонии столь испугавший вас “аккорд смерти” ритмически перерождается в пасхальный тропарь - “смертью смерть поправ”. А по какой-то причине последние слова прочно сидят в голове каждого русского, даже если он далёк от церкви, как я, например.
— Простите, но это всё - ваша национальная иллюзия! Вы хотите слышать у Чайковского то, чего он не писал, и пытаетесь уверить в этой вашей иллюзии остальной мир! Но не забывайте, что в своей следующей шестой симфонии Чайковский всё-таки признал победу смерти и склонил голову пред гибельной властью рока.
— Это совершенно другая история, Бруно, и о Чайковском мы можем спорить до бесконечности. Чтобы изменить моё мнение, лучше приведите какой-нибудь другой пример.
— Нет проблем! Другой пример - вторая часть двадцать третьего концерта Моцарта. Ибо как известно, эта вещь вдохновляла Сталина на злодеяния.
— Я ничего не слышал об этом,— ответил немного обескураженный Алексей.— Но если так рассуждать, то почему бы не запретить Вагнера, которого обожал Гитлер?
— Любовь Гитлера к музыке Вагнера была не более чем данью национальной традиции. Она служила лишь фоном и ни на что не вдохновляла.
— А адажио Моцарта - неужели вдохновляло?
— Мне печально говорить об этом, но это так. Моцарт допустил ошибку, создав произведение с беспримерно сильным выражением человеческого отчаяния, которое не понимает причин и отказывается противостоять напору зла. Тем самым Моцарт набросал схему, по которой вместо врагов стало возможным безнаказанно убивать близких, преданных и просто всех без исключения людей. Эта схема, как заготовка, пролежала под спудом несколько столетий, пока не нашёлся мрачный советский вождь, решивший ею воспользоваться.
— В подобное трудно поверить,— ответил Алексей.— Во всяком случае нужно время, чтобы ваши выводы осмыслить.
— Разумеется,— улыбнулся Бруно Мессина,— публика всегда имеет привилегию не спешить с выводами! А вот для меня, увы, такой привилегии нет: выявляя мелодии, приятные и необходимые людям, я должен успеть обнаружить и обезвредить как можно больше подобного рода музыкальных фугасов, пока они не воплотились в очередных симфониях злодейств!
В этот момент метрдотель лёгким ударом в гонг возвестил о том, что настало время отправляться из павильона во дворец. Заждавшаяся публика с воодушевлением двинулась по направлению к выходу, и итальянец, попрощавшись, растворился в толпе.
— Не правда ли, странный тип?— поинтересовался Алексей у Шолле.
— Скорее своеобразный, как все гости герцога,— ответил тот.— Мне, не будучи специалистом, трудно судить, насколько он прав и прав ли он вообще, однако я наслышан, что дела у Мессины идут в гору. У него тысячи преданных почитателей, верящих, что исправленная по его технологиям музыка позволяет войти в нирвану. Плюс имеется неафишируемый бизнес по продаже музыкальных заготовок современным инструменталистам и певцам.
Тем временем павильон быстро пустел, оставляя официантам немалый труд по уборке сотен допитых и недопитых бокалов. Герцог, продолжая отвечать на знаки внимания не успевших поприветствовать его ранее гостей, в компании своих привилегированных спутников возглавил завершающую часть процессии, перетекающей в дворцовый зал, где предстояли главные события.
*
Когда Алексей с Катрин переступили порог, огромный дворцовый зал был заполнен, гудел и переливался отблесками огней и дамских драгоценностей, перемежающихся с искрами от валторн и туб оркестрантов на подиуме - по большей части скучающих, вынужденных пачками пропускать такты в незатейливой мебелировочной мелодии.
У боковых стен стояли столы, щедро уставленные холодными и горячими закусками в стиле la fourchette, разнообразие которых не имело предела. Выстроившиеся в шеренги официанты усердствовали в стремлении угодить самому привередливому выбору гостей, а другие слуги Бахуса, облачённые в белоснежные сюртуки, разносили напитки.
Неожиданно Алексей услышал, как к нему кто-то негромко обратился по-английски, и чья-то рука нежно коснулась локтя. Обернувшись, он узнал олигарха Гановского - того самого, на чьей подмосковной даче находился в компании московских друзей в один из праздничных майских вечеров.
— Какими судьбами!— ответил он на русском и сразу же сменил язык, чтобы представить свою спутницу:
— Catherine, ma belle et meilleure amie [Это Катрин, моя прекрасная и лучшая подруга (фр.)].
Гановский рассыпался в любезностях, и испросив разрешение, поцеловал Катрин руку. Ещё совсем недавно казавшийся сущим небожителем, здесь, в окружении настоящих грандов, он определённо померк, и даже расстегнувшаяся наполовину золотая запонка выдавала в его облике неуверенность и случайность.
Алексей решил перейти на русский, чтобы немного с ним пообщаться.
— Приятно встретить соотечественника. Какими судьбами здесь?— поинтересовался он у олигарха.
— Знакомец один дружит с семьёй Гримальди, он меня рекомендовал. Это большая честь.
— Да, герцог Морьенский собирает не просто сливки, а квинтэссенцию Европы. Похоже, из России кроме нас никого больше нет.
— Да, нет никого. Да и я постепенно дела в России сворачиваю и перевожу сюда. Нечего там делать, всё навернётся очень и очень скоро! Рад, очень рад и что и ты здесь - а ведь у меня на празднике, помнится, ты на пару с сестрой Кузнецова играл роль бедного музыканта! Ай да артист! Если это не секрет, конечно,- то каковы твои планы на Европу? Ты ведь тоже теперь здесь обитаешь?
— Да, планы имеются,— ответил Алексей без особенной охоты, стараясь подбирать слова, чтобы не выболтать лишнего.— Существует интересный проект по реформированию европейских финансов, и мне предложили поучаствовать в нём. Посмотрим… В принципе, там у меня и на Россию могут быть интересные выходы.
— Мой тебе совет: забудь про Россию! Россия только кажется хорошенькой, а на самом деле - это ужасная страна, скоро там станет совершенно невозможно жить! У России есть только одно предназначение - чтобы родившиеся в ней приличные люди, уехав оттуда и помня о кошмаре, из которого они сбежали, имели бы здесь более высокую самооценку и энергетику, чем у сытых и сонных европейцев…
Алексей не был готов согласиться, но и не желал вступать в спор. К счастью, вскоре Гановского увела с собой какая-то знойная женщина с ярко-рыжей копной волос и в платье с разрезом неимоверной глубины.
За несколько секунд, разделивших исчезновение Гановского и начало беседы со следующим персонажем, Алексея посетила мысль, что он, в отличие от олигарха, отнюдь не готов сбрасывать со счетов страну, в которой вырос и которой служил, и тем более не готов начать её ненавидеть, как тот посоветовал. Однако острая и глубокая обида за непонимание, за неусыпное преследование, за охоту, которая велась за ним с вертолётами, а также неожиданная измена людей, которых он считал наиболее близкими и был готов боготворить,- всё это не позволяло ему отстаивать в подобного рода спорах какие-либо теоретические убеждения. “Буду находится над схваткой,— подумал Алексей.— Сокровище, которым я обладаю, позволяет мне сохранять дистанцию как по отношению к России, так и по отношению к Западу. Попробую быть самим собой, а там - поглядим, что получится…”
— Позвольте пригласить вас на научную конференцию нашего Общества Маастрихтского согласия,— обратилась к Алексею какая-то пожилая дама в ожерелье из серо-голубого жемчуга, которая непонятно откуда взялась и представилась неразборчиво.— Буду рада видеть вас в Голландии в середине сентября!
— А что, простите, будет обсуждаться на конференции?
— О, там заявлена преинтереснейшая тема - “Новый безопасный порок”.
— В самом деле, очень интересно!
— Не то слово!— затрещала обрадованная вниманием Алексея бойкая старуха.— Ведь порок, если разобраться,- это та соль, без которой человеческая жизнь теряет весь свой вкус. Даже если не брать человеческую жизнь целиком, то массовый и доступный образ порока является важнейшим фактором экономики. Сигарета в зубах голливудской звезды, ряды дорогого алкоголя за стойкой бара или на сверкающей витрине формируют образ жизни и стимулируют потребление, как ничто иное. Но, к сожалению, старые вещи сегодня перестают работать.