Страница 21 из 43
«А все же красиво, как красиво здесь, — подумала Мария. — Вода отражает небо, месяц в волнах плывет. А люди спят, и я обычно, устав, сплю, как и все, и пропускаю такие вот прекрасные картины. Вода пахнет свежестью, я отлично плаваю, а ночь такая чудесная».
Она услышала шаги в темноте и старческий голос:
— Что ищешь, девушка?
Сторож пыхтел от испуга и подозрений, и Мария поспешила его успокоить:
— Я гуляю.
Он остановился рядом, сказал уже потише:
— Завтра гуляй — лучше будет видно.
— Ладно. Приду, когда будет посветлее.
Сторож строго смотрел на нее, и под этим взглядом терялись обаяние воды, лунного света и сухих стройных стеблей тростника.
На улице, вдруг почувствовав усталость и опустошенность, Мария сняла свои туфли на высоком каблуке. По босым ногам поползла свежесть, распространяясь по всему ее телу, бодря и оживляя его. Остановившись под уличным фонарем, Мария оглядела себя, свои мокрые ноги — она была ничья, живая и свободная. Только что она заглянула на тот свет — и отшатнулась от его скуки и гробового молчания.
Услышав какое-то шлепанье позади, обернулась и увидела жабу, которая прыжками пересекала улицу наискосок. Мария тронула ее носком туфли — жаба замерла, как бы чего-то ожидая. Мария взяла ее и подержала на ладони. Судорога прошла по шероховатой жабьей коже — отвратительное ощущение ее было почти как смертельная рана, — и жаба выпустила слизь и притворилась мертвой.
Забытая всеми, стояла Мария с этой жабой на ладони, а вокруг был город, ставший чужим, пустым, без единой родной души.
Может быть, только в дыхании ветра была еще какая-то тайная надежда — неизвестно на что. Разве что на весну.
Мария была дочерью крестьянина-середняка, которому принадлежали пасека и фруктовый сад. Сбежав из этого маленького, опротивевшего ей рая, она устроилась на небольшой завод. Сняла комнату поблизости — много ли надо женщине, которая приходит только ночевать и видит путаные сны о каком-то безымянном незнакомце. А влюбилась в главного инспектора — смуглолицего, с волосатыми руками, у которого была жена и ребенок. Он был крепок, подвижен, уверен в себе и одновременно капризен. Он подчинил ее сразу, хоть Мария и сопротивлялась, как пойманная птица. У него были жена и ребенок, и он заставил Марию поклясться не говорить никому ни слова. Так и жили в душном, замкнутом мирке, в таинственной норе на двоих, остерегались людских разговоров. Мария шла по жизни точно с завязанными глазами, прозревая только тогда, когда он находился рядом или когда высматривала его. Обедали вместе в столовой — под знаком сомнений и страхов, и тогда ее комната представлялась им одиноким островом, над которым поют птицы и светит тонкий серп месяца.
— Как хорошо! — шептала иногда Мария.
Он задергивал занавеску, успев поглядеть, нет ли кого на улице. Обычно там никого не было, кроме людей, занятых своими будничными делами. Такие, как правило, не любопытны.
Мария, словно невеста, окружила себя цветами — они мечтательно смотрели в окно на падающий снег. Дважды одалживала своему милому большие суммы до зарплаты. Он вернул ей только половину, оправдываясь тем, что сын учится играть на скрипке, частные уроки дорого стоят. Как-то Мария встретила его жену, маленькую, с сутулой спиной, которая в старости обещала превратиться в хорошенький горб. Марии стало приятно, что у нее самой — стройная фигура и красивые ноги. Конечно, она не ревновала его к жене, не любопытствовала и не расспрашивала. Ей было все равно, будто шла речь о безнадежно больном. Он жаловался на жену, говорил, что она ему надоела. А Марии захотелось еще больше привлечь, приучить его к себе, и она встретила его ужином за красиво убранным столом. Потом купила ему рубашку и отрез на брюки. Связала голубой свитер (тот, безымянный, из ее снов, был в голубом). Она вела себя совсем как жена, заботливая и влюбленная.
А однажды увидела их вместе. Это было неожиданно: они держались за руки и, кажется, понимали друг друга великолепно. Долгие годы совместной жизни, очевидно, не проходят бесследно. Мария спряталась за газетный киоск, схватив одеревенелыми руками какой-то журнал.
— А платить кто будет?
Она уплатила, взяла сдачу — пятьдесят стотинок. Побрела, еле переставляя ноги и волоча за собой перекинутый через руку плащ. Она чувствовала себя какой-то никчемной, несчастной, случайно попавшей в этот город.
Да, они шли под руку, а это — признак супружества, хотят они того или не хотят. И шли они так не для отвода глаз, а доверяя друг другу, поглощенные сами собой. Значит, им хватает друг друга. Значит, он обманывал Марию, говоря, что не любит свою жену. Ах ты, фальшивый сиротка!
Мария взяла больничный на три дня. В такую слякотную погоду можно было сидеть только дома у камина. На третий день к вечеру она услышала осторожные шаги в гостиной. Так мог красться только вор, тайно проникший в дом одинокой доверчивой женщины. Мария села на кровать, зажав себе рот ладонью. Он постучал. Подождав, нажал на дверную ручку. Мария чувствовала его изумление, а затем и досаду. Она ведь включила свет — пусть знает, что она дома, но не желает его видеть.
А затем она выглянула, как мышь из норы, — вот он, смотрит на свет в ее окне, ошеломленный, впервые по-настоящему одинокий. Она не выдержала, открыла окно и стала отчаянно махать ему, словно утопающая цепляясь за спасающую руку.
Очевидно, оба не могли обходиться друг без друга. И так продолжалось целых четыре года. Бывали дни, когда казалось, что так будет до скончания века. Но иногда на него будто страх накатывал — словно Мария была трясиной, в которой он мог утонуть, потеряв осторожность. Уехал однажды в командировку, а потом она вдруг узнала, что он уже давно вернулся. Затаив злобу, униженная, Мария дождалась его и накричала — чтобы больше не приходил (хотя он и не настаивал на свидании).
Он снова пришел к ней тайком, но уже не восхищался ни комнатой, ни ею: комната как комната, женщина — как все другие. Мария вдруг обнаружила, что волосы у него на груди стали седеть, а нижняя челюсть отвисла. Он поужинал наспех, объясняя, что сын совсем разболтался — позавчера, дескать, двойку принес. Стал крошить хлеб, потом нервно задвинул стул — как в ресторане, где его плохо обслужили. Поцеловав Марию в лоб, он бережно зажал под мышкой пакет, который принес с собой, и ушел. Что в том пакете было, Мария так и не узнала.
В итоге была длинная, жестокая ночь. В голову упрямо лезли беспощадные наблюдения, которые раньше она прятала от самой себя, чтобы не тревожили понапрасну. А он — что ж, он небрежно, торопливо занимался любовью и молча уходил. На заводе у него был замкнутый, недоступный вид. Обменявшись пустыми словами, ничего общего не имеющими с теми, которые говорят друг другу влюбленные, они расходились.
И еще раз Мария увидела их вдвоем. Обернулась — они даже ноги ставили одинаково! Марию стошнило от слишком большой дозы ненависти. Когда она смогла идти дальше, земля под ногами дрожала, крошилась, проваливалась.
Рассвет преподнес ей истину, очищенную от ржавчины всяческих иллюзий. Итак, ей было двадцать восемь лет. У нее не было ни мужа, ни детей. Ничего особенного в будущем не ожидалось. Она слепо подчинялась человеку, который за эти четыре года добился всего, что ему было нужно: его повысили по службе, дали новую квартиру (и по вечерам за ее светящимися окнами он был рядом со своей женой, со своим ребенком). Он неуклонно поднимался — а Мария словно скатывалась куда-то, все дальше от окружающих, от сотрудников, от чего-то всеобщего, подчиняясь чему-то мерзкому, житейскому, проявляя безумную щедрость к человеку, который умеет устраиваться за счет слабых.
Через месяц в профком поступила жалоба от супруги милого. Марию вызвали, какая-то женщина с искусственно-чутким выражением лица попыталась внушить ей прописные истины о семье как ячейке общества, о ее неприкосновенности — и т. д. и т. п.