Страница 51 из 261
увидев, что я смертельно бледен от снедавшей меня лихорадки и в то же
время разъярен и, дрожа, бормочу что-то невнятное, они ужаснулись.
Несколько раз они обращали к духовнику полные упреков взгляды, а он,
по своему обыкновению, отвечал на них только знаками. _Мне_ эти знаки
были непонятны, но я за один миг заставил родителей понять, чего я от
них хочу.
- Скажите, папенька, - спросил я, обращаясь к отцу, - правда ли,
что вы заставили моего брата стать монахом?
Отец мой не знал, что ответить; наконец он сказал:
- Я считал, что духовник, которому это поручено, расскажет тебе
все сам.
- Скажите, папенька, а какое право имеет духовник вмешиваться в
отношения между отцом и сыном? Этот человек никогда не сможет
сделаться отцом сам, у него никогда не может быть детей, так как же
он может быть судьей в подобном вопросе?
- Ты совсем забылся. Ты забываешь о том, что следует уважать
служителей церкви.
- Папенька, я ведь только что оправился от грозившего мне
смертью недуга, моя мать и вы сами дрожали за мою жизнь, так вот, эта
жизнь зависит от ваших слов. Я обещал этому негодяю повиновение при
одном условии, и это условие он нарушил.
- Умей себя держать, - сказал мой отец, пытаясь придать голосу
своему властность, что плохо ему удавалось, потому что губы его,
произносившие эти слова, дрожали, - или выйди сию же минуту вот
отсюда.
- Сеньор, - вкрадчиво сказал духовник, - я не хочу быть причиной
раздора в семье, которую мне всегда хотелось видеть счастливой и
честь которой я всегда отстаивал, ибо после нашей пресвятой церкви
она мне дороже всего на свете. Пусть он говорит, память об Учителе
моем, распятом на кресте, даст мне силы вынести его оскорбления,
тут он перекрестился.
- Негодяй! - вскричал я, схватив его за рясу, - обманщик,
лицемер! - В эту минуту я был способен на все что угодно, но отец мой
не позволил мне дать волю рукам. Моя мать была в ужасе, она громко
вскрикнула, и поднялась невообразимая суматоха. В памяти моей
остались только лицемерные возгласы духовника, который как будто
старался помирить меня с отцом и просил, чтобы господь вразумил и его
и меня.
Он непрерывно повторял:
- Сеньор, прошу вас, не вступайтесь, я снесу любое поношение во
имя господне. - И, продолжая креститься, он взывал ко всем святым и
восклицал:
- Пусть все оскорбления, клевета и побои лягут на чашу весов
небесных вместе со всеми заслугами, которые уже взвешены на этих
весах, равно как и мои грехи.
И он еще осмеливался взывать к заступничеству святых, к чистоте
непорочной девы Марии и даже к пролитой крови и к мукам Иисуса
Христа, перемежая все эти призывы лицемерным самоуничижением. Комната
заполнилась слугами, сбежавшимися на крики. Мою мать, которая все еще
продолжала кричать от ужаса, увели прочь. Отца, который очень ее
любил, мое вызывающее поведение привело в бешенство - он выхватил
тесак. Когда он стал приближаться ко мне, я вдруг засмеялся таким
смехом, от которого кровь в нем похолодела. Я растопырил руки и,
выставив грудь вперед, вскричал:
- Разите! Это будет достойным завершением монастырского
произвола: он начался с насилия над человеческой природой, а
кончается детоубийством. Разите! Пусть ваш удар принесет торжество и
славу церкви и умножит заслуги его преподобия духовника. Вы уже
принесли ей в жертву своего Исава, своего первенца, пусть же второй
жертвой вашей станет теперь Иаков! {23}
Отец подался назад и в ужасе от моего перекошенного от гнева и
волнения лица, которое судорожно подергивалось, вскричал:
- Дьявол! - и, отойдя в другой угол комнаты, смотрел на меня,
содрогаясь от ужаса.
- А кто сделал меня им? Он, тот, кто развивал во мне все дурные
качества, чтобы использовать их в своих собственных целях; из-за того
только, что братские чувства вызвали во мне порыв великодушия, он уже
готов представить меня сумасшедшим или довести до безумия для того,
чтобы достичь своей цели. Папенька, я вижу - все родственные чувства,
все законы человеческой природы попраны этим хитрым и бессовестным
священнослужителем. Это из-за него брата моего подвергли пожизненному
заточению, это из-за него само рождение наше стало проклятием для
нашей матери и для вас. Что принесло нам его вторжение в нашу семью и
роковое влияние, которое он в ней приобрел, кроме раздора и бедствий?
Вы только что направили на меня острие вашего тесака, так скажите
кто, природа или монах, вооружил отца против сына, единственным
преступлением которого было то, что он заступился за родного брата?
Прогоните же этого человека; от его присутствия черствеют наши
сердца! Давайте поговорим с вами хотя бы несколько минут как отец с
сыном и, если я не смирюсь тогда перед вами, оттолкните меня от себя
навсегда. Отец, ради всего святого, поглядите, сколь велико различие
между этим человеком и мной. Мы оба стоим на пороге вашего сердца,
так рассудите же нас. В душе его громоздится образ эгоистической
власти, ничего не выражающий и сухой, но освященный церковью; а в
моем обращении к вам говорит голос крови, и он не может не быть
искренним, хотя бы потому, что, повинуясь ему, я пренебрегаю моими
личными интересами. Он хочет одного - иссушить вашу душу, а мне
хочется ее растрогать. Идут ли его речи от сердца? Пролил ли он хоть
одну слезу? Сказал ли хоть одно искреннее слово? Он обращается к
богу, а я могу обращаться только к вам. Сама ярость моя, которую вы
справедливо осуждаете, не только оправдывает меня, но и достойна
похвалы. Тому, кто ставит дело, за которое он борется, выше всех
личных выгод, нет нужды доказывать, что заступничество его искренне.
- Ты только усугубляешь свою вину тем, что хочешь переложить ее
на другого; ты всегда был вспыльчивым, непокорным, строптивым.
- Да, но кто сделал меня таким? Спросите у него самого.
Разберитесь в этой позорной комедии, где двоедушием своим он заставил
меня играть такую роль.