Книга ВПН

Орлов резко повернулся к Соболеву, сверкнув глазами.

— Миша, послушай меня, — процедил Алексей. — Может, сейчас не очень-то на это похоже, но я счастлив до беспредельного состояния оттого, что Сухонин согласился взять мою дочь на лечение. И я отправлю её в чёртову Адвегу, но десять лет! — Орлов с отчаянной скорбью посмотрел на архонта Купола и порывисто взмахнул руками. — Что если она захочет уйти? Что если она возненавидит меня за то, что я отправил её туда и решит выбраться? Что, если она захочет найти меня? — Алексей опустил лицо. Немного помолчав, он продолжил: — Миша, а ты знаешь, что будет, если она выйдет из карантина раньше срока? Пойми ты, что уже завтра ей будет достаточно провести всего лишь десять минут вне карантина, чтобы умереть.

— Ты же знаешь, что этого не произойдет, — напряженно произнес Соболев, сверля взглядом Алексея. — Маша умная девочка. Она не станет делать глупостей. К тому же, она никогда в своей жизни не будет тебя ненавидеть. Ты сам это знаешь. Это первое. А второе ты только что подтвердил сам: у нас осталось не так много времени, прежде чем респираторная маска перестанет хоть как-то спасать жизнь твоей дочери.

— Я знаю, да… Но я должен быть с ней, — прошептал Орлов, бегая взглядом по истёршейся поверхности пола. Его словно бы рвало на части. — Я должен отправиться в Адвегу вместе с ней…

Соболев тяжело вздохнул, он придвинул старую стеклянную пепельницу ближе к себе и скинул в неё рассыпчатый пепел. Хмурясь, он снова сжал сигарету в зубах.

— Ну, тогда в лучшем случае Сухонин захлопнет ворота города перед твоим носом, когда ты попытаешься пройти туда. В худшем — пустит пару пуль тебе в задницу. — Выдохнув облако едкого дыма, Михаил вскинул на Орлова взгляд ясно-голубых глаз: — Лёш, тебя никто не пропустит в Адвегу. Сухонин делает исключение только для твоей дочери. И ты знаешь почему. Тебя же он не пустит ни при каких условиях, он ведь до сих пор считает, что ты мог предотвратить смерть…

— Он прекрасно знает, что у Ани не было шансов! — отчаянно воскликнул Орлов, сжимая руки в кулаки и беспомощно глядя на Соболева. — Он знал, что она слаба. Мы оба это знали. Я пытался спасти её! Я всеми силами пытался! Но было уже слишком поздно… — Алексей опустил голову. — Я не Господь Бог… Я сделал всё что мог…

На некоторое время в кабинете Соболева воцарилось гнетущее молчание. За окном шумел ветер, где-то внизу смеялись дети, кухарка звонила в колокол, сообщая, что обед начнётся через десять минут.

— Я хорошо это знаю. — Михаил нахмурился. — Лёш, ты спас много жизней за годы своей работы, но Сухонина это не волнует. Ты сам это знаешь.

— Я спас его дочь, — произнес Алексей сквозь зубы.

— Теперь он спасет твою, — отозвался Михаил.

Соболев сверлил Орлова испытующим взглядом. По его безэмоциональному лицу нельзя было понять, о чём он думает. Комната снова наполнилась молчанием. Сигаретный дым витал над столом, часы мерно щёлкали, красуясь на стене узорчатой латунью.

Орлов думал о дочери. Выхода не было: если она не поедет в Адвегу, она умрет. Алексей вдруг вспомнил тот момент, когда он узнал результаты анализов, подтвердивших болезнь Маши. Он стоял в лаборатории, смотрел в бумаги и всё никак не мог поверить в такие, казалось бы, невозможные показатели — радиационная аллергия. Аллергия, которой болели только те редкие постъядерные дети, которые обладали кровью с альфа-места частицами.

Такие дети, как Маша: с уникальной кровью, на которую радиация имела особое воздействие. Кто бы мог подумать, ведь именно этим людям, НетРаден когда-нибудь сможет спасать жизнь лишь одной инъекцией.

Алексей нахмурился. Но сейчас…

У Маши уже появилась реакция на радиоактивную пыль, и времени осталось очень мало. Как бы там ни было, он, Орлов, не позволит смерти приблизиться к его дочери раньше времени.

— Она поедет. Конечно же, она поедет. Об этом даже вопрос не стоит, — прохрипел Орлов, с тоской глядя за окно. — Пускай без меня. Если Сухонин поставил такое условие — пусть будет так. Но, Миша, скажи мне… Как мне её отпустить одну? Ей всего четырнадцать… У неё только вся жизнь началась. Сухонин проведет терапию, вылечит её, но сделает всё, чтобы её жизнь в этом подземелье стала настоящим адом. Ты же знаешь, как он ненавидит меня. Ты знаешь, как он ненавидит всю мою семью после того, как его жена умерла. Конечно же, я отправлю Машу туда. Но, я боюсь, что она никогда не простит меня. — Алексей с горечью покачал головой. — Никогда не простит за то, что я на десять лет запер её в этой тюрьме. Отправившись туда, она лишится всего, что делает её счастливой. Как она переживет расставание с дорогими ей людьми? Как она будет жить среди жителей Адвеги? Ты же знаешь, Миша, она тихий, скромный ребенок. — Алексей нервно водил рукой по подбородку. — Она не умеет за себя постоять. Даже здесь она попадает в передряги, и только твой Антон её защищает. А что же будет там?…

— Да пойми ты, что твоя дочь умирает! — грозно рявкнул Соболев, ударяя кулаком по столу с такой силой, что Алексей едва не подпрыгнул. — Не будь дураком, Орлов! Твоя жена умерла столько лет назад, и ты едва пережил это, а теперь ты хочешь остаться совсем один? — Соболев встал из-за стола, выпрямившись во весь рост. Его глаза горели. — У твоей дочери пока крепкое здоровье, но ты сам знаешь, насколько сильно у неё уже развилась аллергия. Скоро она не сможет дышать, а ты думаешь о том, какие у неё будут отношения с малолетками из Адвеги?!

На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Алексей опустил глаза. Соболев абсолютно прав, он, Орлов, ведёт себя, как ребенок.

— Прости, — сказал Лёша, ощущая стыд и щемящую боль в груди. — Конечно, всё это глупости.

Соболев притушил сигарету, вжав бычок в расцарапанное дно пепельницы.

— Ты сам знаешь, насколько редкая у Маши кровь, — произнес Михаил, выходя из-за стола.

— Один ребенок на две тысячи постъядерных детей, — мгновенно ответил Алексей.

«Какая страшная статистика…», — вдруг подумал он.

— Благодари Бога, Лёша, что в нашем мире ещё есть вакцина, способная вылечить твою дочь.

Соболев сцепил руки за спиной и отвернулся к окну. Орлов обессилено выдохнул. Да, и здесь Михаил прав: и ведь действительно, слава Богу, что в этом злом мире вообще есть возможность вылечить Машу.

И к чему тогда все эти сомнения? К чему эти мысли и переживания? Речь идёт о жизни его дочери.

Маше придется научиться жить в Адвеге. Ей придется научиться жить без него, без своего отца. И придется научиться жить под гнётом Сухонина. Орлов скрипнул зубами — выбора нет, только так он сможет спасти Машу. Только так: на целых десять лет отдать его овечку жить в логове волка.

И пусть Сухонин закроет ворота своего подземелья. Он, Орлов, будет ждать Машу все эти страшные десять лет, каждый день моля Бога дать ему сил и терпения, чтобы пройти через это ожидание. А потом он вернется за ней к гермодверям этого драного бункера ровно в тот день, когда её лечение будет закончено, и заберет свою дочь домой.

— Ну, так что? — спросил Михаил, поворачиваясь к Орлову и мрачно вглядываясь в его лицо.

Алексей с горечью прикрыл глаза.

— Сообщи ребятам — через два часа выдвигаемся.

***

Архонт закрытого города Адвега, Сергей Сухонин, был мужчиной средних лет, скупым на эмоции, чем-то интересным внешне и очень придирчивым по характеру. Он пытливо всматривался в напряженное лицо Алексея на протяжении десяти долгих секунд, пока Орлов стоял напротив него, держа на руках спящую дочь.

Маша была одета в старое вязаное платье и в ветровку. Её короткие, тёмные, почти чёрные, как и у отца, волосы были взъерошены. Большую часть лица девочки закрывала довоенная респираторная маска.

Маше было четырнадцать лет, но какой же маленькой и беззащитной сейчас казалась Алексею его дочь… Нет, она ему такой не казалась. Она такой была.

Пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей, Алексей огляделся. В этой полутёмной пещере у огромных тёмно-зелёных гермодверей были стопками сложены пыльные коробки, тут же лежал сломанный стул, и высилось несколько стоек, держащих яркие, словно звёзды, прожекторы. Позади Сухонина стояли два охранника из службы безопасности Адвеги: два огромных мужика в светло-голубом камуфляже и в черных шлемах, закрывающих их головы. Торсы охранников были обвёрнуты в пуленепробиваемые жилеты, каждый из поясных ремней дополнялся кобурой с пистолетом.