Книга ВПН

— Вон там. — Он направил тусклый свет фонарика куда-то в дальний угол, где серебрился металл очередного стеллажа. Я увидела красную табличку с номером 2048. — Твой год рождения.

— Точно, — прошептала я.

Мы поспешили подойти к старому стеллажу.

Эдуард Валентинович почти бежал по дорожке между секциями и, когда он резко остановился, я едва не врезалась в него. Тяжело дыша, я застыла на месте и повернула голову к полке стеллажа. Надо мной переливалась табличка с римской цифрой, обозначавшей мой месяц рождения. Рожков мигом начал осматривать все большие картонные коробки, что стояли на полке под нужной цифрой. Он перебирал одну коробку за другой, пока не нашел ту, на которой черным маркером была написана кривая буква «О».

— Здесь ничего нет, чёрт их дери, — разочарованно прохрипел Рожков через две минуты абсолютно бесполезных поисков.

Я обескуражено посмотрела на многочисленные папки, сложенные в коробке.

— Как это нет? — спросила я, не скрывая тревоги. — Ну, хоть какая-то информация обо мне должна храниться где-нибудь здесь…

— Здесь есть данные твоих ровесников, но тебя почему-то нет, — пробормотал Эдуард Валентинович, начиная заново просматривать документы в коробке.

Вскоре Рожков вернул коробку обратно на полку, и взял вместо неё другую.

— Сухонина Анастасия, Сухонин Денис… — прочитал Рожков. Он почесал седой затылок. — Странно… И документы других ребят здесь есть, но почему же тогда нет твоей папки?…

— Может быть, потому что я родилась не в Адвеге? — предположила я. — Возможно, мои документы хранятся где-нибудь в другом месте?

Рожков напряженно пожал плечами, затем оглянулся, скользя фонариком по залу.

— Давай-ка пройдёмся до конца зала… — наконец сказал он. — Посмотрим там…

Я кивнула, и мы с Эдуардом Валентиновичем направились дальше. Выйдя из лабиринтов стеллажей, мы прошли вдоль низких шкафов и проскочили мимо письменных столов с выключенными процессорами, пылящимися рядом с черными квадратами мониторов. Наши шаги глухо отдавались в тишине, свет фонарика, что нёс Эдуард Валентинович, рассеивал темноту, высвечивая мятые стенки картонных коробок и узкие полки с документами. Внутри меня клубились самые разные опасения, ведь быть может мы и не найдем ничего. Что же тогда мне делать? Ведь я так и не узнаю, что же здесь происходит.

— Маша. — Неожиданно Эдуард Валентинович повернулся ко мне, глядя на меня горящими глазами. — Кажется, это там…

Рожков посмотрел вперёд, туда, куда падал свет от его фонарика. Прищурив глаза, я тоже посмотрела вперёд. У самой дальней стены зала я увидела небольшой стеллаж. На нём стояли пять коробок с разными табличками. Стеллаж с коробками был один, возле него стояли лишь письменные столы, заваленные книгами и бесконечными бумагами.

Мы с Рожковым медленно направились дальше. От страха у меня скрутило живот, во рту пересохло. Я всё смотрела на этот стеллаж с коробками, до тех пор, пока не разглядела большую красную надпись на одной из них.

«ВНИМАНИЕ! СЕКРЕТНО. ПРОВЕДЕНИЕ ОПЫТОВ».

Я ощутила, как немеют мои конечности. Внутри меня всё вымерзло, и грудь пронзила острая боль, словно бы мне в сердце воткнули копьё.

«Всё это правда, — мелькнуло осознание происходящего у меня в голове. — Я так и знала, что всё это правда. Они действительно ставили на мне опыты».

Мои ноги вдруг подкосились, и я машинально схватила Рожкова за руку, чтобы не упасть.

— Машенька, тебе плохо? — спросил Эдуард Валентинович, подхватывая меня.

Я покачала головой, заливаясь горячими слезами и не в силах что-либо ответить. Я не чувствовала рук и ног, и ничего не слышала, только грохот моего истерзанного сердца в груди.

— Пожалуйста, посмотрите, что там, — сказала я Рожкову хриплым голосом.

Рожков сразу всё понял. Оставив меня сидеть на полу, он направился к стеллажу с той страшной коробкой. Покачиваясь, лучик фонарика Рожкова ускользал от меня всё дальше и дальше. Я осталась сидеть в кромешной темноте архива совсем одна, но меня уже не пугали ни темнота, ни что-либо ещё. Сейчас меня занимали другие мысли — уже через минуту я буду знать всю правду… всю эту страшную правду.

Я сидела, тяжело дыша и едва ли в силах двигаться. Ощущая тяжёлый груз волнения, я наблюдала, как Эдуард Валентинович приближается к стеллажам и достаёт с полки нужную нам коробку. Ворох пыли взметнулся в воздух, и Рожков скривил лицо. Вытащив из коробки толстую картонную папку, Эдуард Валентинович сразу же направился обратно.

Я опустила лицо, чтобы свет фонарика не попадал мне в глаза. Прошло чуть меньше минуты прежде, чем Рожков, наконец, опустился на пол рядом со мной.

Я посмотрела на папку в его руках. Это была самая обычная плотная папка из светлого картона, в самом центре обложки был наклеен кусок белого листа с моими данными. Имя, дата рождения, группа и резус-фактор крови.

Сверху папки была поставлена большая красная печать «ПОДОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ: МАРИЯ ОРЛОВА».

— Открывайте, — сказала я тихо.

Эдуард Валентинович кивнул. Дрожащими руками он надел очки, затем стал листать ветхие страницы моей карты. Я старалась терпеливо ждать, пока Рожков просмотрит содержание документов и врачебных заключений, а ещё я видела, как менялось и бледнело его лицо, пока он просматривал историю моей болезни.

— Господи… Я просто не могу в это поверить, — прошептал Рожков, взволнованно глядя в бумаги. — Твоя аллергия была вылечена год назад…

Карие глаза Эдуарда Валентиновича лихорадочно горели на старческом лице. Он был в шоке. Нет, другое: он был в ужасе. Я тоже, но у меня едва хватало сил на какие-то эмоции. Меня воротило от всего происходящего. Мне хотелось убежать куда-нибудь в угол этого тёмного зала, заснуть и проснуться дома, в Куполе. И пусть всё, что здесь сейчас происходило, оказалось бы просто сном.

— Кошмаром, — тихо произнесла я и поморщилась от острой боли, кольнувшей меня в висок.

— Да, всё так… Год назад они тебя вылечили, — тихо сказал Эдуард Валентинович, снова проглядывая бумаги. — У тебя уже даже был иммунитет к аллергену… Тьфу ты, чёрт…

— Я могла бы уже давно быть дома, — с горечью произнесла я.

Рожков сжал кулак и с силой ударил по папке. Я нервно вздрогнула, но он едва ли заметил это. Он был зол, а я была разбита. В груди всё с надрывом кричало от боли. Некоторое время мы с Рожковым сидели в темноте архива, погрузившись в абсолютное безмолвие.

— Эдуард Валентинович, — наконец произнесла я слабым голосом. — Позвольте мне взглянуть…

Рожков как-то очень спокойно кивнул и с апатичной печалью протянул мне папку. Ненавистную и бесценную папку с правдой обо мне. Ослабевшей рукой я осторожно взяла фонарик и посветила на листы бумаги, скрепленные в ней. Я прочитывала документы медленно, едва с первого раза понимая написанное. Мои пальцы почти не гнулись, и я с трудом перелистывала страницы. Спустя несколько минут, мне попалась прикрепленная выписка с информацией по сыворотке, последний вариант которой тестировался на мне.

«Антирадиационная тестируемая сыворотка ПВ-307 высокого уровня качества обладает слабым влиянием на организм для создания побочных эффектов. Сыворотка не является прототипом цистамина или НетРадена и создаётся не для выведения радиации из организма, а для изначального повышения иммунитета живого организма к ионизирующему излучению и мутации. Вводится подопытному образцу в течение года и трёх с половиной месяцев. По прогнозам и анализам сыворотка будет действовать правильно только при поднятии у образца иммунитета к излучению до ста процентов. По результатам исследований было выяснено, что для объективного тестирования сыворотки не подойдут подопытные образцы с отсутствием в крови частиц альфа-месты. Необходим образец с присутствием данных частиц в крови».

Я перелистнула ещё одну страницу, наткнувшись на ещё одно письмо Спольникова, адресованное Сухонину. Мое нутро словно бы обожгло огнём. Письмо было прикреплено в конце моей истории болезни, и я сразу же прочитала его:

Конец ознакомительного фрагмента.