Страница 14 из 25
— Какое это молоко? — спрашивает он.
— Ноль пять процентов, — бормочу я, мне так нестерпимо больно, что хочется кричать, но крик еще хуже, и я не кричу.
— Какое?! — снова спрашивает он, не ослабляя хватки.
Как я могла ошибиться, думаю я, ведь он повторяет тот же вопрос, заданный минутой раньше, но теперь это новый, другой вопрос.
— Трехпроцентное, прости…
— Так трудно запомнить, какое я пью?
Кожа у меня на голове болела, я боялась, что появятся залысины, а это будет невозможно скрыть от подруг, от начальника, от завтрашнего дня.
— Какое это молоко?
— Трехпроцентное, прости!
— А какое я пью?
— Обезжиренное.
— А какое я пью?!
— Трехпроцентное!
И снова сильный рывок. Боже, я никак не могу сосредоточиться, Боже милостивый, помоги мне.
— Ты невнимательна! Какое это молоко?
— Трехпроцентное!
— А какое я…
— Ноль пять!
— Я не закончил вопрос! Ты меня перебиваешь! Ты постоянно меня перебиваешь! А какое я люблю?
— Ноль пять процентов…
— Это так трудно запомнить? Сколько раз ты должна это повторить, чтобы запомнить?! Почему ты делаешь мне назло?!!
Не отвечать. Все, что ты скажешь, будет использовано против тебя. Не отвечать, молчать, теперь молчать. Это трехпроцентное молоко, он пьет полупроцентное, ноль пять процентов он пьет, в кофе он добавляет ноль пять процентов, зачем я вообще купила трехпроцентное? Потому что другого не было, вот почему. Чтобы дома было хоть какое-то, чтобы он не возмущался. Однажды уже был скандал из-за молока. Я могла пойти в другой магазин, но я спешила.
Не оправдываться, не защищаться, не бесить его еще больше, тогда он меня отпустит. Эту боль можно вытерпеть, не плакать, потому что это разозлит его, чтобы даже слез не было в глазах… Да, ничего такого. Не обвинять, потому что он убьет, убьет меня когда-нибудь случайно. Выхода нет.
Все.
Отпустил.
Сидит напротив, опустив голову, закрыв лицо сильными руками. Я не вижу его глаз, сквозь пальцы текут слова, грустные и спокойные:
— Почему ты вынуждаешь меня на это? Что я тебе такого сделал?
Сейчас надо его приголубить, утешить, чтобы у него не осталось чувства вины, потому что иначе будет еще хуже, а на будущее помнить о молоке, не выводить его из себя, ведь он не всегда такой, он бывает чудесный, милый, галантный, ведь он не хотел.
— Я так люблю тебя, я же тебя так люблю, это молоко ерунда…
И мне становится страшно жаль его, ведь это мой муж, очень близкий мне человек. И я встаю, и глажу его по голове. И теряю бдительность, и невольно вырываются слова:
— Другого не было, извини…
Это непростительная ошибка. Он убирает ладони от лица, моя рука сползает с его волос, он пристально смотрит на меня и растягивает губы в улыбке, которая мне так хорошо знакома, от которой у меня все цепенеет внутри, и даже бедра сжимаются под юбкой.
— Боже мой! Не было другого?! В самом деле?! Другого не делают. Сняли с производства. Жаль.
Пауза.
Антракт.
Напряжение должно расти.
Не все сразу.
— До вчерашнего дня было, а сегодня нет. Ни в одном магазине. Какая жалость, очень жаль. Уже сообщали в «Новостях», что в нашей стране нехватка молока? Нет? Надо включить телевизор, обязательно, наверняка будут говорить на эту тему…
И я стою, застыв — лучше ничего не делать, чем снова сморозить какую-нибудь глупость.
Какое имеет значение этот кофе, это молоко, это начало дня, этот мужчина, этот мир, эта жизнь?
— Ой-ой, ой-ой, — повторяет он с упоением, — ведь если бы ты сказала, что другого не было, я бы так не нервничал.
Я не знаю, что мне делать. Я буду стоять так до самого конца света, все воскресное утро, пусть все так и будет, этот издевательский тон, ужасный, пусть уж это все кончится, пусть будет так, как было когда-то.
— Хануся, давай проверим. Так, на всякий случай. Пойдем…
И он подтолкнул меня в прихожую. Стоял ноябрь, а я не взяла даже куртки, он запер за нами дверь, у лифта мы встретили соседа из двадцать четвертой квартиры: «Добрый день!» — «Добрый день!» — «Как жизнь?» — «Да помаленьку».
Было холодно, я это помню.
И он затолкал меня в машину, и мы поехали в открытый в воскресенье магазин, на другой конец нашего микрорайона, я редко там бываю, потому что это не по пути с автобуса.
На улице он уже не подталкивал меня, мы вошли в тот магазин вместе, как любящие друг друга молодые супруги, он улыбнулся продавщице, а барышня улыбнулась ему, меня она не замечала, я перестала существовать, мой муж красив и действительно умеет быть обаятельным…
— У вас есть обезжиренное молоко? — спросил он и улыбнулся снова.
— Вам сколько: литр, пол-литра? Двухпроцентное или…
— Ноль пять, пожалуйста. Пакетов шесть, будет запас, жена вчера не смогла достать. Я уж было подумал, что его перестали производить, ха-ха-ха…
— Ха-ха-ха, — вторит хорошенькая продавщица, потряхивая короткой челкой, она бросает на меня случайный взгляд (жалостливый?), мол, экое ничтожество рядом с таким мужиком, ну что ж, на вкус и цвет… а у меня залит чаем свитер на самом видном месте, а он такой элегантный, такой приятный, такой общительный.
— Дорогая, какое-нибудь вино?
Этот вопрос обращен ко мне, я и не сообразила сразу, что ко мне. Быстро ответить. Не задумываясь. Да или нет?
— Какое ты любишь? Девушка ждет…
Бархатный тон и рука у меня на плече: вот моя жена, любимая, я забочусь о ней и даже о вине к обеду, я беспокоюсь о ней, можете ей завидовать.
— Быстрее, дорогая, девушка ждет…
— Может, каберне? — выпаливаю я в панике, оно стоит прямо над блондинистой головкой, над улыбающимся личиком, его пьют к обеду, это нормально, каберне — вино без претензий, в этом вине, которое стоит прямо у меня перед глазами, нет ничего плохого.
— А может, не…
Продавщица убирает руку, уже протянутую к застоявшейся на полке бутылке, а он смеется:
— Я пошутил. Если моей жене нравится «Каберне Совиньон»… — повторяет он с настоящим французским акцентом. — А эльзасских у вас нет? Может, «Гевюрцтраминер»?
Молоденькая продавщица широко распахивает глазки — откуда в маленьком районном магазинчике эльзасское вино? — и отрицательно мотает головой.
— Пусть будет каберне, дорогая, может, возьмем сразу две?
И дорогая кивает: да, две бутылки — это прекрасная идея.
— И может еще, пользуясь тем, что вы так милы, — говорит он, и продавщица стреляет глазками, она уже попала под его обаяние, она смотрит только на него. Он всегда был импозантен и всегда нравился женщинам, и ему всегда это нравилось, он сильный, спортивный, играет в сквош два раза в неделю с председателем Сокулкой с шести до девяти вечера — три часа дважды в неделю свободы для меня. Поэтому продавщица «мила», она смотрит предупредительно, и он рассыпается в любезностях. — «Blue d’or», пожалуйста, и еще вот это, — он показывает на розу, стоящую на подоконнике.
— Это не продается! — хихикает девушка. — Это начальницы, у нее вчера был день рождения, — шепчет она конфиденциально моему мужу (вдруг начальница услышит из подсобки?).
— Жаль, моя жена обожает розы, — он смотрит на меня, а я на него. И изображаю на лице улыбку, потому что продавщице нашего районного магазинчика незачем знать, что…
И
он целует меня,
а
смотрит в глаза ей.
Это его любимый прием. Девушка краснеет, как будто бы он ее поцеловал, а не меня, а я краснею, как будто бы он поцеловал не меня, а ее, от смущения, потому что он действительно поцеловал именно ее.
И я об этом знаю.
И мы пошли к машине, и несли шесть пакетов молока, вино и сыр, и еще он взял кофе, потому что без кофе нет утра, солнце не взойдет, если у него не будет кофе, а я радуюсь, что нет дождя, потому что я в одном свитере, правда, рука у меня болит и деревенеет, и я боюсь возвращаться домой: что будет дальше?