Страница 12 из 25
— Отлично выглядишь! Я сразу обратила внимание, тебе идет короткая стрижка, — перебивает она, а я улыбаюсь: волосы быстро отрастут.
— Ему не нравится, — пытаюсь объяснить я Иоасе. — Когда я вернулась, он начал так ужасно кричать, наверняка было даже на лестничной клетке слышно. Дескать, что я с собой сделала, у меня нет мозгов, пусть мне вернут деньги, у них там что, зеркала нет… — Чтобы Иоася знала, что это случилось не впервые.
Иоаська перегнулась через стол и чокнулась со мной. Засмеялась громко, показывая свои красивые белые зубы. Она всегда смеялась громко и радостно.
— Везучая же ты! — сказала она, не слыша того, что говорила я. — Он замечает такие вещи! Збышеку все равно. Ей-богу, я могу покрасить волосы в фиолетовый цвет, а он и не заметит. Говоришь, на работу к тебе заехал, потому что соскучился? Я тебе завидую! Как бы я хотела, чтобы Збышек хоть раз сделал что-нибудь подобное… А ему все равно! Танцую с его приятелем весь вечер, а он: «Я рад, дорогая, что ты развлекаешься!». Потому что он не умеет танцевать, я не в состоянии его уговорить, а жаль, потому что если мужчина…
И так далее. И тому подобное…
— Ты его не обижаешь? — спросила моя мама.
— Конечно нет, — ответила я.
Она не спросила, не обижает ли он — меня.
— Иоася, ты можешь вырваться с работы? Нам надо встретиться.
— Что-то случилось? — В ее голосе беспокойство. Я всегда могла на нее рассчитывать… Понятно, сейчас все изменилось, у них ребенок, а я…
— Нет, в общем-то, нет… Я просто хотела с тобой поболтать…
— Ой, Хануся, о том, чтобы вырваться с работы, и думать нечего. Приходи лучше к нам вечерком, я ребенка заберу из садика, буду дома около четырех… Не можешь? Ой, да все ты можешь! Над тобой ведь ничего не висит. Знаешь, как я тебе завидую. У тебя есть все, что женщине нужно для счастья: хорошая работа, любящий муж, для которого ты словно свет в окошке, это же видно!
И смеется весело: мол, тебе так хорошо! Он боится, чтобы тебя кто-нибудь у него не украл, ха-ха-ха, это, должно быть, так приятно!
Не жизнь, а малина!
— У тебя точно все в порядке?
— Да-да, все нормально, — говорю я.
— А то ты какая-то кислая… Нет? Мне показалось?..
— Заходите, заходите, — слышу я его радушный голос, любезный, гостеприимный, как будто бы это и не он говорит. Но это мой муж и его голос. Я высовываюсь из кухни, я должна быстро вымыть и убрать в шкафчик посуду и проверить еще три таблицы на завтра, шеф уже сегодня сердился, что я не успела, но там кто-то пришел, и надо радоваться.
— Дорогая! — Это радостное дорогая обращено ко мне, хотя он ни слова не обронил с самого обеда. Но теперь я дорогая, поэтому я натягиваю на лицо улыбку: «Как мило, что вы пришли, как замечательно, добро пожаловать!»
— Дорогая, к нам пришли Юрек с женой!
Они стоят в прихожей: Юрек, его коллега с работы, с очаровательной женой, я видела ее раз, может, два, мы были у них когда-то, до свадьбы.
— Извините, что без предупреждения, но ты просил зайти за переводом, мы были неподалеку, и я подумал, что ты… что вы… — поправляется Юрек поспешно и протягивает мужу бутылку виски, а его жена протягивает мне руку.
— Замечательно, проходите, проходите. — Натянутая улыбка, словно шлагбаум, не пропустит никакого другого чувства, одну только радость.
— Хануся нам приготовит… Чай? Кофе? У нас есть лед, дорогуша? Может, пока посмотрите квартиру?
И дорогуша утвердительно кивает, потому что лед должен быть дома, что же это был бы за дом, если бы в нем не было льда, и она приготовит, конечно, чай, потому что жена Юрека хочет чаю, а он проведет их по дому и покажет новый диван.
Жена Юрека направляется с дорогушей на кухню.
— Интересный дизайн, — говорит она, глядя на ярко-красные шкафчики и черные столешницы, на которых видна самая мельчайшая крошка, каждый след от крошки, даже капля воды.
И Хануся не ленится: лед, стаканчики, вода, чайничек, чай, тряпочка, короткий взмах по столешнице — просыпалось несколько чаинок, — и вода.
— Лиля, иди сюда! — доносится из глубины квартиры. И Лиля идет, а Хануся останется, пусть там себе улыбается, пусть не спрашивает, зачем им понадобилось смотреть на ее постель, на ее ванную, на ее комнату, зачем?
Хануся, уже без улыбки, отворачивается и открывает виски, достает лед, один кубик падает на пол, она обмывает его под краном (он ведь не видит), бросает лед в стаканчики, протирает столешницу, чтобы не осталось влажного следа, и вновь нацепляет улыбку, и идет в комнату.
— Я получил ставку в «Hot-Cold», — сообщает Юрек.
— Да что ты говоришь?! — Ему, по-видимому, неприятно, ведь прежде это его приглашали на синхронный перевод — не всегда, иногда, но это были важные «говорящие головы», не ниже министра, а порой и сам премьер-министр, но у них не было ставки, только договорная работа, потому что передача новая, рейтинг пока еще невысок…
— Я сам удивился, но рейтинг подскочил на шесть баллов…
— Прекрасно! — Ничего не прекрасно, ведь это он самый лучший, это он заслужил эту должность, а не Юрек.
— Ну-ну, — говорит Юрек и встряхивает стаканом. — А ты что не пьешь?
А он, мой муж, улыбается:
— Если б я знал, что вы зайдете… — В этой фразе упрек (так не заходят: между делом, по дороге, неизвестно зачем и без предупреждения, ведь есть телефоны, правда?), но упрек едва заметный, потому что улыбка широкая. Может, это вовсе и не упрек — откуда, какой упрек, скорее, сожаление. — …Я бы заранее подготовился, какое-нибудь хорошее «Шато Лафит-Ротшильд» или «Марго», и к нему фуа-гра… Мы бы отметили твое назначение…
И виски в стаканах приобретает цвет мочи, да и на вкус какое-то никакое. Лиля смотрит на моего мужа, улыбающегося, самоуверенного…
— А это что за деликатес? — склоняется она над блюдом, которое мой муж ставит на стол.
— Хороший паштет к хорошему вину. Бутылка «Марго» стоит порядка тысячи евро. — Юрек опрокидывает стакан виски.
— У нас еще все впереди! — смеется мой муж. — Дойдем и до «Сотерна»!
И они тоже улыбаются — видимо, не знают, что «Сотерн» стоит несколько тысяч и мы его никогда не купим, но как приятно поговорить о хороших винах… А Лиля смотрит на моего мужа с восхищением: до чего же милый, воспитанный мужчина, какая у него красивая улыбка и как он превосходно разбирается в винах…
— Дорогуша, может, закуски? Да что вы, я вас теперь не отпущу, садитесь, Ханя нам сейчас что-нибудь приготовит…
И дорогуша встает, хотя ее ждет работа, но пришли гости, такие приятные люди, она что-нибудь скоренько приготовит, а потом дорогуша будет сидеть над таблицами — ночью. Она встанет тихонько, чтобы его не разбудить, потому что ляжет с ним вместе, чтобы не раздражать его, он так легко раздражается… Ему кажется, что его отвергают, ну что ж, уход Кристины стал для него таким ударом, а ведь я его люблю, поэтому понимаю это, достаточно ведь любить, чтобы быть любимым.
— Мне так жаль, что ты не попал в программу, — вечером в постели шепчу я, чтобы он знал: я на его стороне.
— Я никогда к этому не стремился! С чего это ты взяла? Я слишком хорош для такого дерьма, — говорит он и поворачивается ко мне спиной.
Все еще образуется.
И мой мир продолжал суживаться: я спешила домой с работы, чтобы оказаться там раньше него, и стала пристальнее всматриваться в его лицо, чтобы понять, что я делаю не так, и больше не делать этого.
Как можно жить, мирясь с тем, что происходит? Проще простого. Не требуется никаких усилий, это обступает тебя со всех сторон и повторяет: «У тебя нет выхода, нет выхода». И нет надписи: «Вход воспрещен». Там, куда можно было бы украдкой, так, чтобы никто не видел, куда можно было бы как-нибудь незаметно, мимоходом, случайно, по ошибке, пригнувшись, прильнув к стене, шаг за шагом, даже в потемках, тихонечко протиснуться, прорваться, даже неизвестно куда, — любое неведомое лучше, и переждать там.