Страница 19 из 31
Я замерла, почему-то чувствуя себя пойманным в ловушку зверьком.
Сейчас его близость дарила лишь чувство уюта. Тепла. И ничего больше. Наконец-то – правильно.
Почему тогда мысли всё равно путаются?..
- С чего ты взял, что я хочу плакать?
- Потому что я знаю тебя. Потому что за последнее время ты увидела слишком многое и прошла через то, через что не должна была проходить. Потому что ты ребёнок, который потерял всё, что у него было, и пока не приобрёл чего-либо стоящего взамен. И ты должна научиться плакать. Со слезами выходит боль, но ты никогда не даёшь ей выхода. Тем самым делая частью себя.
- Я не…
- Нет, ты ребёнок. – Даже сейчас он угадал, что именно я собираюсь возразить. – Да, в чём-то ты взрослее, чем все, кого я знаю. Зато в другом – маленькая девочка, которая слишком рано осталась одна. Ты привыкла всегда быть сильной, но теперь ты не одна, и быть сильной нет нужды. Не всё время.
- Я не хочу привыкать к тому, что я не одна. – Я почувствовала улыбку, невольно кривящую мои губы. – Ты тоже уйдёшь из моей жизни. Рано или поздно. Как и все, кто у меня был.
- Это ты уйдёшь из моей. Потому что сама так решила. – Во взгляде Лода таяли осенние облака. – Сноуи, я не могу быть для тебя всем, чем ты хочешь. Союзником, учителем, другом, не больше. Но я никогда не предам тебя. И никогда не брошу наедине с твоей болью. Обещаю.
Опять эта треклятая «снежинка»! На язык уже просился раздражённый ответ – но тяжесть, весь вечер давившая на сердце, шевельнулась вновь, и почему-то в памяти разом всплыло всё: отец, навсегда закрывающий за собой дверь, предсмертная агония бабушки, комья глины на крышке маминого гроба, мертвенная пустота и тишина квартиры, отныне принадлежащей мне одной, а потом – Сашка, который выбрасывает мои вещи, Навиния, наблюдающая, как я умираю, Хьярта, заваленная трупами, изломанное тело Фаника, огненный меч Сусликовой, стеклянные глаза Весельчака, откровение-приговор Лода, мёртвый Артэйз, темницы дроу, отрубленная голова…
Я плохо помню, что было потом. Кажется, очки куда-то делись с носа, а я лежала, уткнувшись Лоду в плечо. И, наверное, впервые в жизни плакала, не таясь, не сдерживаясь. До боли в горле, до хрипоты: за маму, за утраченный дом, за невозможность любви, за все предательства, страдания и смерти. И мерзкий ком под рёбрами исчезал, выкашливаясь с жадными всхлипами, растворяясь в тепле рук, которые обнимали меня так крепко и бережно, и в нежности пальцев, легонько гладивших мои волосы.
А в какой-то момент боль ушла. Вся, совсем. И прежде, чем утонуть в мягкой сонной темноте, я успела подумать, что Лод, как всегда, был прав.