Страница 8 из 74
— Ленни, они нас догоняют!..
Две машины, словно сцепленные между собой невидимыми могучими нитями, не подверженными ни растяжению, ни тем паче разрыву, вылетели на окраинные районы Москвы. Скорость была такая, что казалось, ночные фонари сами, как живые, отшатывались от снопов света, бьющих из их фар. Прохожих уже почти не было, транспорт не ходил, и только какой-то запоздалый троллейбус шмыгнул за угол после того, как его обогнали, словно стоячий, «пежо» и «мицубиси-паджеро».
Но, судя по всему, погоня начала подходить к своему логическому завершению. Елена начинала терять концентрацию, Ламбер с тупым клином боли в голове чувствовал, что уже близок к тому, чтобы снова впасть в полузабытье. «Эх, не предназначены все-таки мы, рафинированные французы, для фонтанирующего течения российской жизни!..» Ламбер выдохнул:
— Девочка, я буду стрелять через заднее стекло, иначе нам от них не уйти, я вижу.
— Ну так ты будешь говорить или стрелять?!
Глухо прогремели два одиночных выстрела. Но стрелял не Ламбер — стреляли из джипа с преследователями. Одна пуля разбила заднюю фару, вторая и вовсе ушла в «молоко». Елена резко вывернула руль, уводя автомобиль в боковой проулок, но джип как приклеенный проследовал тем же маршрутом и быстро сократил дистанцию. Виднo было, как из переднего окна со стороны пассажира вынырнула голова, потом человек высунулся по грудь и прицелился…
Ламбер развернулся и, просунув пистолет под подголовником кресла, до отказа вытянул руки и надавил на курок. Раз, другой и третий. После первого выстрела сеть морщинок разбежалась от сквозного отверстия в стекле, ограничивая обзор. Вторым выстрелом вырвало целый фрагмент стекла; третьим выстрелом — через образовавшееся отверстие — Леон Ламбер разнес стрелку из джипа голову. Тот выронил пистолет в пролетавшую ночную тьму и уронил подбородок на боковое стекло. Ламбер выстрелил еще два раза, взвился торжествующий визг шин, и джип, потеряв управление, на полном ходу въехал в пристройку крупнопанельного дома. Полыхнул клинок пламени, на мгновение выдернув из темноты мутную совковую надпись «ГАСТРОНОМ» с ленивыми дряхлыми буквами. Протянулся грохот металла и шум обрушиваемого фрагмента стены, и джип, до отказа вонзившись в глубину закрытого на ночь магазина, взорвался.
Впрочем, ни Елена, ни Леон Ламбер этого не видели. Управляемый женщиной «пежо» удалился от места катастрофы уже на добрые полкилометра и выехал на длинную эстакаду, под которой — метрах в пяти внизу — блеснула полоса асфальта, влажного от прошедшего ночного дождика. Оттепель, оттепель, скользкие дороги…
В дальнем свете фар было видно, что эстакада, пройдя около полутора сотен метров, довольно круто изгибается, забирая вправо. Требовалось несколько снизить скорость, и Елена, понимая это, нажала на тормоза. Однако машина продолжала нестись все так же стремительно. Елена не видела, какая смертельная бледность покрыла лицо Ламбера, она вдавила педаль еще сильнее, и снова скорость ничуть не упала. Руки Елены, в крови, впервые за все время бешеной гонки дрогнули на руле, блеснул длинным спиралевидным телом золотой дракончик, обвивающий округлое запястье женщины. Его черные бриллиантовые глаза блеснули, и на мгновение Ламберу показалось, что в его хищном рту мелькнул алый раздвоенный язык и несколько капель крови стекли, пятная золотую. с изысканной древней гравировкой, чешую животного. Елена прошептала, холодея:
— Ленни, тормоза. Они… они не действуют!.. Неужели те люди… неужели они сорвали тормозные колодки?.. Но когда и как они могли проникнуть в… они это не могли сдела-а-а-а!..
Ламбер до крови закусил губу. Метнулись, приближаясь и снова уходя, фонари — словно разлетелись в разные стороны фосфоресцирующие ночные бабочки. Изогнулась влажная дорога, остро проступили сквозь лобовое стекло звезды. Они были хороши, как никогда, и как никогда хороша была эта молодая, прекрасная, полная страсти и желания жить женщина за рулем несущейся машины. И этот салон, пронизанный токами тонких французских духов, и неизгладимо прекрасная московская ночь, и сладкий ужас скорости на выстелившейся под колесами эстакады — последнем, самом коротком и самом стремительном отрезке их жизней — ее, Елены, его, Леона Ламбера…
Сверкнула на нежной руке голова древнего дракона, прокатились искры в драгоценных черных глазах — и «пежо», не вписавшись в крутой поворот, врезался в перила. Голова Елены метнулась вперед, к лобовому стеклу, разлетелись брызги чего-то розовато-серого… Отвратительный визжащий скрежет металла, глухой каменный грохот — и красавец «пежо» с разбитым вдребезги передним бампером полетел через пролом вниз, туда, где влажно, почти чувственно и страстно блестел ночной асфальт. Он звал к себе Елену и Леона Ламбера, и…
Скорость погубила, скорость в какой-то степени и спасла. Автомобиль так разогнался, что его перенесло через четырехполосное шоссе, бегущее под эстакадой, и швырнуло в затянутый тонким льдом водоем, черневший под насыпью. Нет, сначала Ламбер ничего не увидел. В глазах стояла только тьма, а потом вдруг раздался плеск!..
Шлейф пепельно-белых в подступивших сумерках брызг вырос над захлебнувшимся водной стихией «пежо», и его начало стремительно засасывать. Под весом почти полутора тонн металла, резины и пластика дно чахлого водоема, состоящее из рыхлых глинистых пород, размытых в грязь, просело и начало вбирать машину, как трясина засасывает нечаянно попавшего в нее рассеянного путника.
Ламбер, с окровавленным лицом и не ощущающий ни ног, ни рук, стал всем телом разворачиваться к Елене. После удара о лобовое стекло ее откинуло назад, на кресло. Машина кренилась набок, заваливаясь направо, и через секунду разбитая голова Елены упала на плечо Ламбера. Нежно, нежно, как будто не в тисках последней ночи и этой проклятой трясины, а в объятиях друг друга покоились они оба. Ламбер широко раздул ноздри и уловил — последнее, что суждено было ему уловить, — резкий запах еще не остывшей крови и тонкий аромат, исходящий от ее волос, горьковатый, сладкий, в котором смешался запах ее духов и той розовато-серой массы, что облепила ее пряди…
«Дракончик, — метнулась нежданная мысль, и странное умиротворение сошло на Ламбера; краски мира опадали для него, как осенние листья на стократно ускоренной видеопленке, — значит, так тому и быть. Я сам, наверно, я сам хотел бы этого…»
Ночь нежно сомкнулась над археологом.
Ретроспектива 1
Самарканд, 1380 год
— Подойди.
— Слушаю, мой повелитель.
— Ты прекраснейшая женщина в моем гареме, и я хочу сделать тебе подарок.
— Слушаю, мой повелитель.
Холодное, невыразительное, словно высеченное из тусклого серого мрамора лицо великого Тамерлана вдруг оживилось. Он глянул в окно своего дворца, туда, где уже сгустилась тьма и поглотила и фруктовые сады гаремов Железного хромца, и узорчатые минареты, равных которым нет во всем белом свете, и самое небо над столицей огромной империи. Владыка встал и, тяжело прихрамывая, подошел к стоящему в углу золотому ларцу, откинул крышку и, перевернув, вывалил на пол из розового мрамора все его содержимое.
Во все стороны разлетелись, запрыгали, сверкая в лучах больших благовонных светильников, бесценные камни: кроваво-красные рубины, полные пролитой крови, зеленые изумруды, впитавшие в себя окаменевшие слезы, благородные бриллианты, словно капли с росных трав в садах повелителя… Тамерлан словно и не увидел золотых цепей, выпавших из ларца и раскинувшихся желтыми змеями на каменном полу; ни подвесков, ни драгоценной диадемы, ни жемчужных бус, которым покоиться бы лишь на самой прекрасной груди гарема. Он наклонился и, сощурив глаза, поднял с пола браслет в виде свернувшегося спиралью золотого дракона. У дракона были черные глаза и крупные рубины вдоль всей спинки.
— Подойди сюда, женщина.
Гулямы — грозная стража Тамерлана, могучие мужи в доспехах, вооруженные до зубов, — отступили на шаг, пропуская наложницу к повелителю. Тамерлан поднял на нее узкие свои глаза, похожие на две окаменевшие щелки, в которых невыводимо тлела тьма.