Страница 9 из 74
— Ты прекрасна, — хрипло проговорил он, — ты прекрасна и молода, а я стар и хром, хотя владею миром. Говорят, что все женщины одинаковы. Но если взять две чаши равной ценности и равного размера и наполнить одну водой, а другую лучшим вином Шираза, то вода уйдет безвозвратно, а вино опьянит. Хоть чаши и одинаковы. Так и ты. Сядь. Я расскажу тебе одну древнюю легенду.
Две тысячи лет тому назад грозный царь Искандер Двурогий завоевал весь мир. Еще молод был царь и горяч, но пылкое его сердце, владевшее миром, принадлежало, как если бы это сердце раба, его прекрасной жене, лучшей из женщин мира. Он велел изготовить для нее талисман, который всегда охранял бы ее. Искуснейший мастер сделал чудесный золотой браслет и наделил его замечательной силой; никакие злые духи не могли повредить супруге Искандера.
Но однажды, увлекшись молодым вельможей, она изменила царю. Он призвал ее к себе и, осыпав розами и умастив драгоценнейшими благовониями и маслами, взял любимый свой меч и снес ей голову. Пролилась кровь изменницы на браслет и окаменела, стала каменьями рубиновыми. А царь Искандер заплакал, и попали две слезы властителя на талисман. — Тамерлан умолк, буравя узкими глазами мраморный пол. Через минуту он снова заговорил: — Было это во время осады Искандером славного и древнего города Мараканды, который ныне, по прошествии двух тысяч лет, зовется Самаркандом! Тут и похоронена царица. И вот недавно мои воины нашли ее могилу и принесли мне тот славный талисман. Вот он, в моих руках! Вот они, видны и сейчас — рубиновые капли крови убитой царицы и два черных бриллианта в глазах дракона — окаменевшие слезы великого властителя.
Гулямы и наложница, склонив голову, с трепетом слушали рассказ Тамерлана. Девушка отчего-то все более потупляла взор, ее точеные руки дрожали, а лицо казалось белым, как самаркандская луна.
— Эта прекрасная легенда взволновала мою душу, — продолжал Тамерлан, немного возвысив голос, — и подумал я: неужели в моем гареме, где собраны триста красивейших женщин мира, не найду я достойной того, чтобы одарил я ее этим браслетом, соединившим в себе слезы царя и кровь его любимой? Неужели я хуже Искандера и за две тысячи лет, которые прошли с его смерти, вымерли все прекраснейшие из прекраснейших? Нет! Есть еще на земле такие ножки, которые достойны топтать тропы в моих самаркандских садах, есть и руки, на которые мыслимо надеть этот браслет!
Стоявший чуть поодаль начальник стражи наклонился к одному из придворных и спросил тихо:
— Что такое с повелителем? Отчего он, столь скупой на слова и дары, сегодня так щедр?
— Да будет ведомо тебе, что повелитель строит минарет, самый прекрасный в Самарканде! И пригласил он самого великого зодчего, что нашелся в пределах двух океанов и пяти морей, омывающих империю повелителя…
У Тамерлана был острый слух. Он резко повернулся к двум собеседникам, закрытым от его взгляда мощными спинами стражи, и возвысил голос:
— Когда Я говорю, я говорю один, и никто не смеет проронить и малого слова без моего позволения! — Слова застыли на губах болтунов. Тамерлан же продолжал: — Я хочу сам надеть этот браслет на твою прекрасную руку!.. Подойди ко мне.
Медленно, словно по обрыву ступая, она подошла к грозному владыке. Чуть растянув уголки тонких губ, что могло означать у него улыбку, Тамерлан проговорил:
— Я хочу, чтобы ты носила мой подарок еще долго, очень долго!..
Желтая иссохшая рука с веревками вен и несколькими шрамами, полученными в битвах, коснулась полупрозрачной, нежной, как молоко на губах младенца, кожи девушки. Некоторое время Тамерлан рассматривал голубоватые жилы, которые просвечивали сквозь тонкую эту кожу, а потом надел браслет на ее правую руку.
— Ты всегда останешься моей любимой женой, — хрипло сказал Тамерлан, и придворные, и стража вдруг увидели в его неподвижном лице из серого мрамора нечто такое, что сердца всех ожгла мысль: как? неужели?.. Неужели железное сердце Железного хромца способно воззвать к жизни? Способно впитать что-то человеческое, что до поры до времени было наглухо запечатано в этом сером лице, в этих узких чёрно-желтых, как у степного волка, глазах. В беспощадном мозгу, в стальной поступи властителя, тридцать лет не оживлявшего свое лицо и глаза хоть одной улыбкой, хотя бы жалким подобием ее.
Наложница склонилась перед владыкой почти до земли, бесценный браслет сиял на руке. Тамерлан неотрывно смотрел на тонкую шею девушки, с которой схлынули длинные волосы, коснувшиеся пола. Он прошептал что-то короткое, зловещее, как предсмертный всхлип, и вдруг его желтая, морщинистая рука с быстротою кинувшейся на жертву змеи метнулась в сторону рукояти меча одного из Гулямов. Тот не успел и вздрогнуть, как Тамерлан выхватил меч из ножен, висящих на бедре стража. Блистающее лезвие свистнуло, описав полукруг, и голова наложницы покатилась по полу. Тамерлан швырнул на пол меч и, хромая сильнее обычного, вышел из покоев. Никто не посмел даже посмотреть ему вслед: так ужасна была удаляющаяся поступь властителя.
Еще долго, долго стояли придворные и стража, не в силах пошевелиться, словно окаменев. Безглавое тело девушки лежало на полу, а отрубленная голова была как живая, и на устах застыла счастливая улыбка любимой жены… Позже шепотом передавались слова о том, что Тамерлан узнал о связи своей любимой жены с великим зодчим, строившим ему минарет. В Самарканде было много великих зодчих, а минаретов возводились десятки и сотни по всей стране… Однако только единственному зодчему после постройки минарета Тамерлан в знак особого доверия и милости повелел построить под землей богатый мавзолей, и чтобы такой богатой усыпальницы не было на целом свете. Тогда же повелитель приказал великому мастеру изготовить из глыбы розового мрамора великолепный саркофаг, а из черного нефрита намогильный камень — и высечь на камне арабскими письменами рецепт изготовления глазури для куполов минаретов. О, Тамерлан умел ждать… Когда все было готово, Тамерлан приказал убить мастера и захоронил его в подземелье. Там же он похоронил тело своей неверной возлюбленной, с руки которой, как передавали все так же шепотом, никто так я не посмел снять золотой браслет Искандера, более известного как Александр Македонский. Говорили, что в то подземелье Тамерлан велел снести также свои сокровища и знаменитую библиотеку, которую он привез после военного похода в Малую Азию. Затем вход был замурован.
Шли годы, десятилетия, века. План подземелья исчез, и вмени с ним позабылась — казалось бы, навсегда — прекрасная и зловещая легенда о браслете в виде свившегося спиралью дракона с черными глазами. Окаменевшими слезами древнего властителя.
Из телефонного разговора между Арбеном Густери и человеком по прозвищу Эмир, состоявшегося спустя несколько дней после автокатастрофы на эстакаде:
«Эмир. Я говорил, что работу с Ламбером надо было поручать мне и моим людям. Русские сработали слишком топорно. Этот Голованов никогда мне не нравился, у него замашки базарного вышибалы.
Густери. Вот только не надо клеветать на умерших. Даже если все, что ты сказал, правда — какой смысл лишний раз ее перетряхивать, как белье, траченное молью? А? Лучше поговорим о живых.
Эмир. Пока еще живых. Я так полагаю, что этого Ламбера нужно достать любой ценой. Не могу себе простить, что тогда, после падения его машины с эстакады, счел его мертвым. Если бы я только знал, что он жив…
Густери. Вот видишь. Все мы делаем ошибки. Никто не безгрешен. Так что не надо возводить поклепы на Голованова. Нет, я его вовсе не защищаю. Эта скотина нас здорово подвела, упустила Ламбера, когда тот был у нас в руках. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, как могло произойти, что Ламбер утаил от нас ценности. У меня с ним четкий договор, и вообще — он мне стольким обязан, что… Эмир. Не надо, Арбен. Эти европейцы способны вспомнить добро только тогда, когда подпалишь их холеную жопу. Не иначе. А стоит им снова попасть в шоколад, в привычные условия, они тотчас же все забывают. Потому я тебе всегда и говорил: опираться надо на своих, на восточных людей. Мы-то, в отличие от русских и от европейцев, хорошо помним, кто кому и чем обязан.