Страница 17 из 60
Парень захрипел.
— Отпусти его, он еще совсем мелкий! Ему еще жить да жить! — с трудом поднимаясь на ноги, Мендор сплюнул кровавую слюну. — Ты же меня хотел убить? Вот он я!
Пошатываясь, мужчина развел руки в стороны.
— Ну же! Давай!
— Жить? — задумчиво протянув, Кейрон ослабил захват, но заметив, как Менд чуть выдохнул, добавил, — Моим парням тоже не мешало бы еще пожить, но кто-то решил иначе… прощай, гаденыш!
Поймав испуганные, покрасневшие глаза предателя, даон сжал пальцы, с удовольствием вслушиваясь в затихающие хрипы. Ему нравился этот паренек. Раньше нравился. Интересный, любознательный. Кто же знал, что он такой гнилой внутри. Полгода жить в банде, делить радость и проблемы, буквально дышать одним с ними воздухом, и так легко предать. Без сожалений, без чувств, просто вычеркнуть, стереть чужие жизни. И ради чего? Да какая разница… сейчас Кейрону была не интересна причина, он видел результат. Пять пар мертвых глаз, пять парней, ставших когда-то его семьей. Они бы его одобрили.
Грустно ухмыльнувшись, Кей резким движением свернул предателю шею.
Да, они бы его одобрили…
— Ублю-ю-юдок! — яростный крик заставил Кейрона обернуться. Вовремя. Мендор, крепко сжимая в руке нож, бросился вперед. Его перекошенное лицо еще больше скривилось, когда удар не достиг цели, а сам он, поскользнувшись, не удержался на ногах, и свалился в натекшую лужу крови. — Надо было тебя сразу прирезать, но нет же, хотелось мелкому в самостоятельность поиграться. Доигрался…
Поднявшись сначала на колени, а потом и на ноги, Менд расставил ноги чуть шире и наклонил голову, став похожим на борца с ринга, кем он в прочем и был когда-то.
— Ну же! Давай! — распаляясь от собственных выкриков, мужчина загнал страх перед неизвестным как можно глубже. — Иди сюда… Ронни-малыш…
Существо напротив усмехнулось и переступило с ноги на ногу, словно примериваясь, как лучше обойти лежащее перед ним тело. Глаза блеснули серебром, а тьма за спиной всколыхнулась и хищно подалась вперед, не ожидая, пока ее хозяин сделает первый шаг.
— Интересно, почему твой папашка избавился от тебя? Неужели узнал нечто интересное? — не замечая опасности, продолжал орать бандит, — Я даже догадываюсь, что… Кем, говоришь, была твоя мать? Подопытной лабораторной крыской? Или он все-таки как нормальный мужик гулял в свое время, да не нагулялся, а предполагаемая невеста мордой не вышла, или положением?
— Что ты несешь? — прошипев, даон размахнулся и ударил наглеца. Он не помнил своей матери, не мог помнить, но некие чувства, ощущения были всегда. Странные, чем-то навеянные, пронесенные им сквозь годы, ощущения тепла и любви. Он доподлинно знал, как к нему относилась его мать, как она его любила и как страшно она умерла. Откуда? Возможно свыше. Возможно, он придумал это сам холодными и голодными ночами. Возможно, это ему приснилось. Все возможно, он даже как-то пытался узнать, кем она была, и что произошло в ту ночь, но натолкнулся на глухую бюрократическую стену. Пустота, ничего, ноль, словно женщины не было никогда, а он сам возник из ниоткуда. Но тем не менее, он всегда доверял своим чувствам, они не раз спасали ему жизнь, и сейчас от них он отказываться не будет. Она была, она его любила, и он никому не позволит оскорблять ее память.
Прижав коленом сопротивляющееся тело, Кейрон нагнулся ниже, к лицу Менда, раздумывая, что делать дальше. Вариантов особых не было. Сам он хотел жить долго, и как можно дальше отсюда, а значит — смерть. Естественно противника.
— Что я несу? — вырываясь, Менд злорадно рассмеялся. — Ты давно в зеркало смотрел? Ронни-малыш? А ты посмотри, посмотри тщательнее, глядишь и рассмотришь кое-что.
Менд еще-то говорил, парень же раздумывал. Взять и убить? Да вот же вроде убил нескольких, и даже совесть молчит. Возможно потом он и будет о чем-нибудь сожалеть, а может и нет… Надо заканчивать это и уходить… Надо… А причем тут зеркало? Давно ли он туда смотрелся? Кей как-то не увлекался особым разглядыванием своей внешности. Зачем? Есть и есть. Девушкам нравится…
Что-то холодное коснулось кожи.
— Да что ты за тварь такая! — новый удар под ребра чем-то тонким и острым. Лежащий под ним противник взвыл и заскрежетал зубами, — Сдохни!
Скосив глаза вниз, Кей еле слышно охнул. Рука Мендора с усилием сжимая нож, и откуда он его только достал, предыдущий валялся метрах в двух, пыталась сделать в нем дырку. Рубаха уже порвалась, но кожа, странно темная, оказалась на удивление прочной.
— Сдохни, тварь! — костяшки на пальцах побелели от напряжения, сам Менд пыхтел, но сдаваться не собирался.
— Сдохну, но не сегодня, — прошептав в ответ, Кейрон вырвал нож и одним движением вогнал его под ребра бывшему главарю разгромленной им банды.
— Ты… ублюдок… я… достану… тебя… Не умеешь…
— Умею я, все я умею… — отвернувшись от пытающегося подняться и пускающего кровавые пузыри Мендора, Кей решительно подошел к одной из стен и, что-то нажав, достал канистру. — Ты курил вроде? Не поделишься зажигалкой?
— Что… делаешь…
— Что делаю? — вздохнув, Кей бросил сожалеющий взгляд на своих парней, и решительно стал поливать помещение бесцветной жидкостью с неприятным запахом. Опустошив канистру, поднял испачканный пакет и пошел к выходу.
— Знаешь? — остановившись в проеме, достал зажигалку, и, задумчиво ее покрутив, вновь посмотрел на мертвых друзей. — Я как-то читал о старом ритуале прощания с мертвыми. Представляешь, аборигены верили в очистительный огонь и живые подношения богам. Мы конечно не аборигены, те давно вымерли, но в некую справедливость я тоже верю. Как думаешь, им такое понравится?
— Не…ты… Рон…
— Вот и я думаю, понравится, — щелкнув зажигалкой, Кей поджег кусок скомканной банкноты. Полюбовавшись пару секунд на веселый огонек, бросил его в центр комнаты, на обильно политые горючей смесью тряпки, и, решительно развернувшись, вышел из здания.
Легко взобравшись по стене на крышу соседнего склада, парень сел и, привалившись спиной к трубе, долго наблюдал за вспыхнувшим заревом пожара. Старые деревянные перекрытия гудели, и, сдаваясь под напором стихии, с грохотом обрушивались, подгребая под собой его дом, его друзей, его врагов. Его старую жизнь.
Сглотнув подступивший к горлу комок, Кей судорожно вздохнул и с силой потер руками лицо, словно стирая перед глазами последний час жизни. Он не стремился убивать, и до этого момента даже не предполагал, что сможет отправить на тот свет почти десять человек. Однако смог. Почти легко. Почти. Крохотный червячок именуемый совестью вгрызался в мозг, но разум противился, разум хотел жить и он доказывал — 'Не ты, тебя!' Разум был прав, как всегда прав, а чувства? Что чувства? Они забудутся, притупятся, покроются пылью лет. В конце концов, займутся чем — нибудь другим, например тем, о чем ему пытался втолковать Мендор.
На кого он похож? На кого-то известного, но на кого? И почему ему раньше об этом не говорили? Хотя кто мог сказать? До подросткового возраста Кейрон был вечно чумаз, пока не занялся собой, пока не начал стремиться к чему-то большему, чем просто парень с улицы. Потом он начал носить кепи с широким козырьком. Очень удобная вещь. Ее носили все, а кто под ней спрятался, и не разглядишь. Позже ему стало лень стричь волосы, и они отросли, неплохо прикрывая часть лица, доходя сзади до плеч. Вот видимо поэтому никто ничего и не говорил, да и не кому особо было что сказать. Кроме Менда. Темной тебе ночи, Менд…
Проследив глазами за особо яркой искрой, поднявшейся выше остальных, Кей поднялся, отряхнул брючины и, подхватив срерток, направился прочь из города. Здесь ему делать было больше нечего.
Сколько он тогда искал 'свой' город? Год-два? Он методично перебирал города, присматривался к людям, к порядком, ведь в каждом городе он свой, пока не остановился в Алорее — крупном центре, расположенном недалеко от гор. К тому времени он неплохо узнал свои новые способности и периодически ими пользовался. Тогда же, в первые дни свободного плавания, он долго ругался, когда, наконец, открыл запыленный сверток, оставшийся в наследство от парней. Там, вместо предполагаемых денег, лежала картина. Небольшая и старая. Зачем она молодому парню? Вот и он подумал — незачем, и закинул ее подальше, благо не выкинул. Уже позже он узнал, что носил с собой очень крупную сумму денег, которую можно было бы выручить за продажу раритета. Он ее так и не продал, позже он сам увлекся живописью, а полотно стало основой его коллекции.