Страница 5 из 21
– Где вы, Руся? – растерянно воскликнул он, озираясь по сторонам. Она не ответила, спряталась в тень. Он сел на парапет спиной к морю, обхватил голову руками, спросил:
– Почему, почему я о ней ничего не узнал? – и сам себе ответил. – Потому что вы – эгоист, господин Рудин. Вы придумали себе роль загадочного, таинственного собеседника. Вы читали монологи из своих спектаклей. Читали плохо. А Руся вам верила. Она вслушивалась в ваши слова, сопереживала вам. Если бы она знала, что это не ваши слова, она бы сказала вам, что вы – плохой актер. Да, да, вы, Станислав Рудин, заигрались и забыли, какой вы есть на самом деле. Кто вы, Рудин?
– Кто вы сегодня, господин Рудин? – спросила Маруся. Он обернулся. Ее вопрос застал его врасплох. Он не ожидал ее увидеть. Уже не ждал. Разговорился, разоткровенничался, и вот… Маруся стояла на песке в двух шагах от него. Их разделял невысокий парапет. Перемахнуть через него, и…
– Добрый вечер, Руся, – сказал Рудин, оставшись на месте. Ему показалось, что он на сцене, а она в зрительном зале.
– Пусть пока все останется так, как есть, – подумал он. – Я еще не готов быть самим собой. Еще не время, хотя…
Рудин пригляделся к Марусе. Короткая мальчишеская стрижка. Широкая рубаха навыпуск. Широкие брюки. В темноте цвет глаз не разобрать. Смотрит с усмешкой, изучает. Неожиданно для себя Рудин понял, что она не ребенок, как ему почудилось в их первую встречу. Она, скорее, дама без возраста. Не дама, барышня. Это старинное слово, пришедшее на ум, развеселило Рудина. Он вспомнил, как увидев ее, сидящую на парапете, замер в нерешительности и сдавленным, чужим голосом проговорил:
– Добрый вечер. Не помешаю?
– Нет, – ответила она, глядя на море.
– Закатом любуетесь? – спросил он, желая привлечь ее внимание.
– Не любуюсь, восторгаюсь, – ответила она с придыханием. Чуть подалась вперед, словно желая слиться с морем, с закатным солнцем. Прошептала:
Вос-тор-га-юсь…
Вот тогда-то он и подумал, что она – ребенок. Разве может взрослый человек восторгаться закатом? Есть ли у него на это силы? Выкроит ли он для подобных восторгов время? До этого ли ему, когда вокруг сто-о-о-лько забот и проблем?
Он, Станислав Рудин, не в счет. Он приходит сюда на набережную, чтобы репетировать. Ему нужно отрабатывать голос. Нужно затвердить роль. И очень хороню, что появился зритель.
– Как ваше имя? – спросил Рудин, приняв театральную позу. Хотя этого не требовалось. Девушка, сидящая на парапете, не обращала на него никакого внимания. Она смотрела вдаль. Но на вопрос его ответила. Рудину показалось, что она улыбается, произнося свое имя.
– Меня зовут Ма-ру-ся.
– Красивое у вас имя. Редкое. Ру-ся, – сказал он, не расслышав его полностью.
– Редкое, – повторила она. – Редкое, как эхо заката.
– Эхо заката. Я впервые слышу такое странное словосочетание, – проговорил Рудин. – Как вам в голову такое пришло: эхо заката?
– Не мне, – сказала она. – Природе. А я однажды услышала и с тех пор… – она звонко рассмеялась, выкрикнула в пространство:
– С тех пор я слушаю его каждый ве-е-е-чер…
– Каждый, каждый, кажд-ы-ы-ы-й.
– Ве-е-е-е-чер, – послышалось в ответ.
А через минутную паузу, вздохом из небытия, из ночной тьмы:
– Вас встречаю я…
Рудин растерянно оглянулся. Набережная была пуста.
– Кто мог сказать эти слова? Неужели они долетели с другой стороны причала? – подумал он.
– Удивительное явление – эхо заката, не так ли? – спросила Маруся, повернув голову.
– Да, – ответил Рудин, сделав шаг в тень. Ему не хотелось, чтобы эта девочка разглядела его лицо. Его растерянное лицо. И он, Рудин, не станет ее разглядывать. Она – зритель, а он…
Он что-то ей тогда сказал и ушел торопливой походкой. Ушел, чтобы вновь вернуться на закате нового дня. Чтобы потом возвращаться сюда каждый вечер…
Рудин не заметил, как прошел месяц. Как простая прихоть, шалость, превратилась в жизненно важную потребность. Ему нужно было видеть темный силуэт девочки, сидящей на парапете. Нужно было слышать несколько ничего не значащих фраз. Нужно было проговорить театральные монологи, в которые он незаметно для себя стал вплетать свои слова, рассказывающие об истинных чувствах. О его чувствах и переживаниях. В напряженном молчании Руси он стал угадывать одобрение или упрек. Но ни разу он не уловил безразличия. Рудину стало казаться, что между ним и Русей возникла прочная связь, которую никто никогда разорвать не сможет.
Он несколько раз порывался приблизиться к Русе, но почему-то робел. В последний момент решимость покидала его. Он отступал в тень. Убегал, чтобы потом мучительно ждать новой встречи. Вот и сейчас он не решается спрыгнуть вниз, на песок, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Он возвышается над ней. Это помогает ему скрыть смятение. Ее вопрос: «Кто вы сегодня, господин Рудин?» висит между ними маятником, отмеряющим вечность.
Рудин не знает, что ответить. Во всем его облике читается растерянность. Чувствуя это, Руся молчит. Во всем ее облике читается снисхождение, сочувствие, сожаление…
– Закат был сегодня бледно-сиреневым, – говорит она нараспев. Говорит, чтобы разрушить стену неловкого молчания. Чтобы вернуть Рудина в привычное, выстроенное им самим русло их вечерних свиданий. Ей грустно от того, что он такой запрограммированный человек. Ей жаль, что он так мелок, так ничтожно мал в своем величии, в своем возвышении над ней, что нет сил смотреть на его лицо. Хорошо, что в темноте она видит только очертания. Ей этого довольно. Она поворачивается спиной к Рудину, идет к морю и, неожиданно для себя, выкрикивает:
– Прощайте, Ру-ди-н-н-н-н…
Его захлестывает волна ярости. Он перемахивает через парапет, оказывается перед ней, говорит решительным тоном:
– Постойте. Я должен объясниться…
Она замирает. Смотрит на него с интересом. Ее лицо, милой округлой формы, манит своей белизной. Рудин берет его в ладони, целует, шепчет: – Спасибо.
Маруся молчит, смотрит на него изучающее. В ее взгляде читается тот же вопрос: «Кто вы сегодня, Рудин?» И он начинает говорить. Вначале сбивчиво, а потом все уверенней. Он рассказывает ей о себе все, все, все без утайки. Он еще не осознает, что эта исповедь нужна не ей, ему, для очищения души. Ему, Станиславу Рудину, нужно понять самого себя. В глазах Руси он видит свое отражение. Это не привычное отражение успешного человека в зеркале, это отражение человека, пытающегося постичь тайну бытия, ищущего смысл жизни.
Стоя перед Марусей, он понимает, как глупо звучит подслушанная где-то фраза: «выигрываешь жизнь, проигрываешь судьбу». Разве можно выиграть жизнь, если ты уже живешь на земле? Неужели все, происходящее вокруг – не явь, а сон? Что, в таком случае, значит – жить? Что такое судьба? Может, это просто слово, придуманное для объяснения тех или иных неприятностей и неудач, происходящих с нами? Но, каким словом тогда объяснить их с Русей встречу? Его неожиданный порыв? Ее все понимающий взгляд? Руся знает, что он может уйти и забыть про нее. Но, что тогда он, Рудин, выиграет? Ничего. Наоборот, он проиграет разом все свое состояние. Он – одинокий пианист, пытавшийся жить в мире иллюзий, вновь потерпит кораблекрушение. А она, Руся, в каком мире живет? Бывают ли шторма и бури в ее мире? Может ли она выйти на палубу, чтобы встретить девятый вал? Может, иначе бы она на него так не смотрела. Так может смотреть только бесстрашный человек, знающий ответы на все или почти на все вопросы…
Маруся улыбнулась, протянула к нему руки ладонями вверх и сказала:
– В моих руках чаша Божьей Любви. Возьмите, если хотите.
Рудин растерялся. Минуту он смотрел на ее ладони, не зная, что делать. А потом взял в свои. Ощутил обжигающий жар. Отдернул руки и спросил:
– Что это?
– Огонь Божьей Любви, – улыбнулась она. – Он поможет вам найти выход из лабиринта бытия. Вы, Рудин, движетесь не в том направлении.
– Откуда вы знаете? – нахмурился он.