Страница 7 из 36
В то же время, нарушая идиллию, меня все больше начинали раздражать доходившие до меня известия о бесчинствах отрядов генерала Уртадо и боровшихся с ними правительственных войск. Помимо присущего мне отвращения к насилию, я терпел и материальные потери, так как немало людей приходилось постоянно отряжать для несения дозорной службы. Мало–помалу я пришел к мысли о том, что Тукуману необходима революция, которая избавила бы его от наглой военщины, позволила бы собственникам спокойно приумножать свое достояние, искоренила бы анархию и разнузданный эгоизм. Собственность, Порядок и Отечество — вот краткая формула, выражающая мои политические устремления. Человеческое достоинство создается присвоением предметов внешнего мира, но чтобы реально присвоить вещь, то есть обратить ее в свою Собственность, необходимы внешние условия, то есть порядок, а Порядок в масштабе нации создает Отечество с присущими ему неповторимыми духовными ценностями. Несмотря на кажущуюся самоочевидность этих истин, я нисколько не обманывался касательно той реакции, которой следует ожидать на них в тукуманском обществе, пораженном бациллой анархии, особенно в его высших классах. Но все–таки я надеялся на испытанную силу своего красноречия, удивлявшего некогда на Востоке даже закосневших в заблуждениях мусульманских улемов.
Когда мои революционные убеждения окончательно созрели, я приказал Карлито раздать пеонам винтовки, погрузить в фургоны походное имущество и женщин и выступать в направлении Эстельи, оставив лишь небольшой отряд для охраны плантации. Розалии предстояло сопровождать меня в особом фургоне. Мое распоряжение не вызвало у Карлито удивления. В Тукумане издавна повелось так, что если землевладельцы были недовольны правительством или просто находили свою жизнь чересчур пресной, они раздавали ружья своим пеонам и во главе собственного воинства отправлялись делать революцию. Вести войну в Тукумане полагалось с крайней жестокостью, и я принимал это во внимание. Здешнее общество еще не созрело для правильного взгляда на милосердие и гуманность, любое их проявление толкуя как признак слабости. Обычай не брать пленных вытекал, по–видимому, из партизанского характера здешних армий, однако затем он приобрел самодовлеющее значение, и пленных стали расстреливать даже в том случае, если имелась возможность их содержать. Я также решил скрепя сердце придерживаться всех подобных особенностей тукуманского военного искусства, дабы неуместной мягкостью не повредить конечной благородной цели. Если же оставаться честным до конца, то тукуманские правители вызывали у меня столь сильное омерзение, что я считал их достойными только пули.
Эстелью мой отряд занял после короткого боя. Население, попрятавшееся по домам при звуках стрельбы, после ее окончания высыпало на улицы, чтобы приветствовать победителей. Моя программа, изложенная доступным для простонародья языком, давно уже была тайно отпечатана в типографии Эстельи и широко распространялась, — этим и объяснялся радостный прием, оказанный моей армии. Возле кабильдо, стены которого пестрели свежими пулевыми отметинами, сидели на корточках в ожидании расстрела человек двадцать пленных, и в их числе возглавлявший оборону алькальд Эстельи. С балкона кабильдо я произнес речь, обращенную к собравшейся толпе, в которой изложил те принципы государственности, о которых говорилось выше. Скажу не хвастаясь, что почти двойное увеличение численности моей армии, происшедшее в Эстелье, не в последнюю очередь было вызвано именно этой речью. Переночевал я в кабильдо, куда из дома алькальда солдаты принесли огромную кровать. Как пошутил мой лейтенант Хуан Монтьель, руководивший этой операцией, овдовевшей в тот день супруге алькальда такая кровать сделалась явно велика.
Памятуя о том, что военный успех несовместим с малоподвижностью, я не стал задерживаться в Эстелье и на следующий день выступил во главе увеличившейся армии в направлении Санта — Фе. По дороге ко мне стали присоединяться со своими отрядами окрестные землевладельцы, то ли решившие поддержать мои принципы, то ли почуявшие поживу. Явились ко мне и посланцы генерала Уртадо, имевшие наглость предложить мне сотрудничество от имени своего главаря. Я немедленно приказал публично их расстрелять, подчеркнув тем самым, что карающая рука революции простерта над всеми носителями анархии и своеволия. Следующим городом на моем пути был Сьюдад — Артигас, занимаемый войсками Уртадо. Последний решил дать мне сражение на подступах к городу, полагаясь на ударную силу своей многочисленной кавалерии. Никогда не забуду это изумительное зрелище, когда кавалерийская лава, с грохотом катившаяся по пампе, внезапно наткнулась на спирали Бруно, незаметные в высокой траве. В то же мгновение открыли огонь пулеметы, расставленные мною так, чтобы обеспечить возможность фланкирующего огня. Всадники на всем скаку летели через головы лошадей, лошади вставали на дыбы и затем бессильно валились на бок. Груды конских и человеческих тел вырастали прямо на глазах. Уцелевшие обратились в паническое бегство. Тем временем батареи трехдюймовых орудий по моему сигналу накрыли маневрирующие на горизонте резервы противника. Стало ясно, что сражение выиграно. Звезда генерала Уртадо закатилась. Через несколько дней один из его офицеров принес мне бурый от крови мешок, над которым роились мухи. Развязав его, он вытряхнул на пол оскаленные головы Уртадо и трех его ближайших помощников. Меня замутило от трупного запаха и от этого варварского зрелища. Я приказал дать изменнику денег, как следует напоить и пристрелить во сне, чтобы, с одной стороны, не поощрять предательства, а с другой — даровать бедному глупцу хотя бы счастливую смерть в благодарность за оказанную услугу.
Впереди, однако, меня ожидала более трудная задача: предстояло разбить регулярные правительственные войска. Они, как я уже отмечал, не блистали дисциплиной, а офицерство, особенно высшее, отличалось разнузданностью нравов и непроходимой тупостью. Однако на оснащение армии казна не жалела своих скромных средств, что и неудивительно, поскольку испокон веку у власти в стране пребывали военные. В качестве первоочередной и самой важной задачи предстояло взять город Монтеррей, по своему стратегическому положению на скрещении коммуникаций противника являвшийся нервным центром его обороны. Мои агенты сообщали мне, что город лихорадочно укрепляется под руководством французских инженеров. Вскоре схема укреплений уже лежала на моем походном столе, и я принялся переносить ее на карту. Целые ночи проводил я затем над изготовленной картой, разрабатывая способы разгрома превосходящих сил противника в созданном им укрепленном районе. В эти томительные ночи меня успокаивал лишь устремленный на меня полный нежности взгляд Розалии. Походная жизнь нравилась ей — видимо, сказывалась кровь ее предков. Все О*Доннелы со времени их переселения в Испанию из Ирландии в XVII веке были военными, а та их ветвь, что подвизалась в Латинской Америке, насчитывала даже немало президентов–диктаторов. Однако вскоре после рождения Розалии могущество О*Доннелов в Тукумане рухнуло: все мужчины рода погибли в результате очередного переворота, когда они показались опасными новому тирану, мечтавшему к тому же прибрать к рукам их огромные поместья, превышавшие по территории многие из стран Европы. По материнской линии предком Розалии являлся тот самый генерал Франсиско Кастильо, который прославился во время войны против испанского владычества в Тукумане и считался отцом тукуманской нации, благодаря чему во всех уважающих себя городах страны имелась его конная статуя. Тукуманцы, правда, редко вспоминали о том, что через три года после победоносного завершения антииспанской кампании бравый генерал в результате военного переворота был свергнут и расстрелян у стены президентского дворца. Мать Розалии умерла, когда той едва исполнилось тринадцать лет, оставив малютку без средств к существованию. Тут–то и повстречал Розалию Детлефс. Пораженный расцветающей красотой девочки, он взял ее в свой дом, чтобы через год–другой сделать своей наложницей. Позднее, убедившись в ее смышлености и умении вести хозяйство, он поручил ей и обязанности домоправительницы. Несмотря на свою юность, Розалия умела заставить людей повиноваться себе с полуслова — так проявлялась кровь ее предков, каждый из которых распоряжался жизнью и смертью множества людей. Розалия люто ненавидела «синих», как называли тукуманских военных из–за цвета их формы, и призывала меня расправляться с ними без всякой пощады. Возможно, помимо ее чувства ко мне, эта ненависть отчасти объяснялась и той роковой ролью, которую сыграла тукуманская военщина в судьбе ее семьи.