Страница 6 из 36
Выехав в наемном экипаже на знакомую улицу, я обратил внимание на странные и зловещие изменения, которые претерпел облик окружающих зданий. Беленые фасады были сплошь испещрены следами пуль, из окон по стенам кверху поднимались языки копоти. Под колесами и копытами мулов хрустело битое стекло. Особенно свирепому разгрому подверглось здание «Дрезднер банк». Двери в нем были сорваны с петель, в полумраке вестибюля угадывались груды перевернутой мебели. Всюду порхали обгорелые листы бумаги. У дома торчал военный патруль. Сердце мое болезненно сжалось в предчувствии недоброго. Начальник караула, усатый сержант, к которому я обратился за разъяснениями, вначале отказывался со мной разговаривать, ссылаясь на военную тайну, но несколько золотых быстро развязали его язык. Оказалось, что на банк совершили налет неукротимые заговорщики Петя Кока (или Педро Коко, как его называл сержант) и его пособник Лентяй. Они уже успели совершить в Тукумане немало злодеяний, но затем для продолжения преступной деятельности им понадобились деньги. Поскольку в тукуманских правительственных учреждениях таковых обычно не имелось, да и местным предпринимателям их покровители–генералы никак не позволяли как следует разбогатеть, то естественно, что взоры злоумышленников обратились к «Дрезднер банк» и произошел налет. Он был осуществлен с присущей этим преступникам дерзостью и зловещей фантазией. Лентяй, устроившийся мойщиком посуды в ближайший ресторан, откуда Детлефсу в банк носили обеды, заложил бомбу в судок с предназначавшимся для банкира телячьим суфле. Подняв крышку, Детлефс привел в действие взрывное устройство и в мгновение ока лишился головы, которая в клубах вонючего дыма, дико вращая глазами, с грохотом вылетела из кабинета в вестибюль, где насмерть перепуганные клерки в ужасе попадали из–за столов. Взрыв послужил сигналом для налетчиков — в узкую улочку ворвался фургон, запряженный четверкой гнедых лошаков. В задней части фургона на вертлюге была установлена крупнокалиберная митральеза, снятая заговорщиками с японского миноносца, севшего на мель у тукуманских берегов. Сидевший за митральезой Петя Кока поворачивал ее во все стороны, одновременно со зверским лицом вращая рукоятку стрельбы. Улица наполнилась грохотом выстрелов, щелканьем, визгом и воем рикошетирующих пуль. Лентяй, стоя державший вожжи, время от времени запускал руку в бездонный карман штанов, извлекал оттуда ручную бомбу и с гиканьем швырял ее в первое попавшееся окно. Весь квартал оцепенел от ужаса. Петя Кока с двумя револьверами в руках и мешком в зубах ворвался в помещение банка и открыл ураганную пальбу поверх голов служащих, которые, не успев встать, тут же опять повалились на пол. Перемахнув через барьер, Петя Кока отшвырнул в сторону один из револьверов, в котором кончились патроны, взял в руку мешок и, обретя вновь способность разговаривать, распорядился открыть ему сейфы и ссыпать оттуда в мешок деньги. Эти требования он подкреплял свирепой божбой и угрозами, леденившими кровь. Получив наполненный мешок, бандит беспрепятственно покинул помещение, произведя перед этим ряд прицельных выстрелов по всем бутылям, цветочным горшкам и другим бьющимся предметам. Затем с улицы послышалось гиканье Лентяя и цокот копыт. Бухнули два запоздалых взрыва, и все стихло. Тукуманское отделение «Дрезднер банка» перестало существовать.
Выслушав эту историю, я ощутил в душе жалость к несчастному немцу, невзирая на его неджентльменское отношение к Розалии. Однако именно судьба Розалии во всем этом деле беспокоила меня больше всего. Подойдя к знакомой двери в иссеченной пулями стене, я принялся колотить в дверь тростью. Напуганные слуги вряд ли открыли бы мне после всего случившегося, но из–за производимого мной шума они приняли меня за военный патруль, а противиться военным в Тукумане мало кто осмеливался. В замке лязгнул ключ, дверь заскрипела, и в образовавшейся щели появилось лицо слуги–индейца. Прежде чем оно успело скрыться, я бросил к его ногам пригоршню золотых и этим освежил его память. «Проходите, сеньор, — сказал он с учтивым поклоном. — Простите, что не узнал вас сразу, но у нас в доме горе — хозяин погиб, и сеньорита Розалия пропала». «Как? Куда?!» — воскликнул я, забывая о приличиях. «Не знаем, сеньор. Она оставила записку, но никто из нас не умеет читать». «Принесите мне эту записку», — потребовал я, подбросив на ладони еще горсть дублонов. «Слушаю, сеньор», — сказал слуга и поспешно удалился. Когда он вернулся, я выхватил у него из рук конверт, рывком вскрыл его и прочел: «Смерть Карла избавляет меня от всех обязательств. Не пытайтесь искать меня и не беспокойтесь обо мне — я ухожу к друзьям, которые ждут меня и с радостью примут. Я покидаю этот дом такой же неимущей, какой вошла в него. Спасибо за все. Вечно молящая за вас Господа нашего Розалия О*Доннел Кастильо». Я сразу же понял, что Розалия отправилась ко мне. Нельзя было терять ни минуты. «Не беспокойся, старик, сеньорита в безопасности», — сказал я, направляясь к двери. Несмотря на всю спешку, я все же успел зайти на почту. Узнав там адрес семьи Детлефса в Германии, по которому переводил большую часть жалованья на родину покойный банкир, я послал по тому же адресу крупную сумму денег.
До Эстельи я добрался без приключений. Однако на пристани меня никто не встречал, хотя я отдал ясные распоряжения по этому поводу. Такого с моими людьми еще никогда не случалось, и я сразу заподозрил неладное. Эти подозрения превратились в уверенность, когда возница экипажа, который мне пришлось нанять, рассказал мне о вторжении в Эстелью отрядов генерала Уртадо. Когда дорога стала пересекать мои земли, я воочию убедился в том, что вторжение не миновало и моей плантации. Прекрасные посевы маиса и хлопчатника были начисто вытоптаны, находившийся невдалеке от дороги склад сельскохозяйственного инвентаря сожжен дотла. Когда до плантации оставалось около двух лиг, я расплатился с возницей и отпустил его, решив пробираться лесными тропками, дабы не попасть в руки врагов, главным из которых, без сомнения, являлся негодяй Педрилло. Однако, приблизившись к плантации, я с облегчением убедился в том, что она пострадала гораздо меньше, чем я ожидал. Видимо, мои люди узнали о готовящемся набеге и заранее приняли меры к отражению нападения. Между постройками виднелись баррикады из мешков с землей и перевернутых фургонов, там и сям маячили вооруженные люди. Несомненно, плантацию удалось отстоять.
Мое появление было встречено всеобщим восторгом. Из рассказа моего управляющего Карлито я уяснил себе ход боевых действий. Уверенные в том, что их появление окажется внезапным, драгуны Уртадо вырвались галопом из леса и, оглашая окрестности устрашающим гиканьем и пальбой в воздух, ринулись в атаку. Когда они заметили, что их ожидают, было уже поздно. Залпы десятков винтовок загремели почти в упор, ни один выстрел не пропал даром. Доскакавшие до баррикад кони беспомощно топтались перед непреодолимым препятствием до тех пор, пока всадник, получив пулю, не сползал с седла. Вскоре те, кто чудом уцелел, повернули коней и пустились наутек. Стрельба велась наверняка, недаром после боя почти не оказалось убитых лошадей, а тех, которые остались без всадников, уже поставили на конюшню. Я изъявил желание осмотреть трупы людей. Они лежали в несколько рядов у стены дровяного склада. Бережливые пеоны уже сняли с них все предметы одежды, кроме штанов. Я насчитал тридцать шесть трупов. В одном из них я с удовлетворением узнал Педрилло. Левая сторона его лица, в которую попало сразу несколько пуль, представляла собой сплошную сине–черно–багровую яму, в которой ярко белел обломок кости. Воздух над мертвыми звенел от несметного количества мух. Покойников не закапывали, ожидая приезда священника. «Все–таки это христиане, сеньор, хотя и дурные», — извиняющимся тоном сказал Карлито. «А как же вы узнали о том, что они идут?» — осведомился я. «Разве я не сказал? Нас предупредила сеньорита, ваша невеста. Она увидела их на дороге у Эстельи, купила лошадь и скакала целый день, чтобы опередить их. А потом она взяла ружье и сражалась вместе с нами, как мужчина». «Розалия… — прошептал я. — Где она сейчас?» «Она спит, сеньор. До этого она не спала три ночи». «Где она, я спрашиваю?» — прохрипел я свирепо. «В вашей спальне, сеньор. Простите, если я поступил неправильно, уложив ее там», — промолвил Карлито, разводя руками. Я ответил ему невнятным ворчанием и направился в спальню. Мне казалось, что я хотел лишь взглянуть на Розалию, как скупец — на самую заветную свою драгоценность. Но, открыв осторожно дверь, я понял, что мои устремления не были столь платоническими. Волны черных волос на белизне постели и выглядывающая из–под них округлость плеча — даже мертвец воспламенился бы от такого зрелища. Когда я вошел. Розалия проснулась и улыбнулась мне — обрадованно, лукаво и чуточку сонно. «Я защищала ваше имущество, сеньор», — шепнула она. Срывая с себя одежду, я ничего не ответил. Когда Розалия увидела мое мужское естество, улыбка сползла с ее лица. Она отбросила в сторону одеяло, и ее тело античной богини предстало моему взору, рельефно выделяясь на простыне своей матовой белизной. Я лег рядом с нею, сдержав свой первоначальный пыл. Моя рука до тех пор скользила по сладостным волнам ее тела, впадая раз за разом в тайную тайных, пока ручка Розалии в свой черед не протянулась ко мне и ее точеные пальчики не охватили скипетр наслаждений, пронзив все мое существо предчувствием близкого счастья. «Простыни слишком грубы для твоей кожи, любимая», — произнес я и мгновенно возложил Розалию к себе на грудь. Она издала стон, в котором очаровательное упрямство сливалось с нежной уступчивостью, и, не в силах более сдерживаться, овладела мною. Далее разум мой помутился, и я всецело вверился тому инстинкту, который присущ одухотворенным натурам и который повелевает доставлять своему партнеру максимум блаженства, не считаясь ни со своими ощущениями, ни с требованиями стыдливости и приличий. Природная чувственность Розалии не была в достаточной мере развита ее опекуном. Он дал ей лишь первые намеки, а сокровенный смысл любовных забав раскрывал ей я, гордясь этой ролью, но в то же время и страшась пересекать ту черту, за которой чувственная смелость воспринимается как оскорбление. С этого дня любовные игры стали занимать большую часть моего времени. Плантация не приходила в упадок лишь благодаря расторопности Карлито, которую я, разумеется, щедро вознаграждал. Совокупление с возлюбленной не могло бы обладать для меня таким очарованием само по себе, лишь в своей материальной определенности. Сливаясь с нею, я ощущал, как наполняется живым содержанием мое прославленное на Востоке учение о Мировой Плоти. Оно гласит, что верующий, совокупляясь с желанной ему женщиной, соединяется тем самым с наиболее совершенной частью Мировой Плоти, которая есть одна из эманаций единого Божества.