Страница 5 из 36
В тот же день купчая была подписана. К вечеру Детлефс, не доверяя прислуге, сам отправился за вином для прощального ужина, так как я решил уехать наутро, дабы без промедления вступить в права владения плантацией. Увлекшись чтением цинических парадоксов аббата Куллэ, я покачивался в гамаке на верхней галерее патио и вдруг услышал чьи–то торопливые шаги. Оторвав глаза от книги, я увидел, что ко мне по галерее стремительно приближается Розалия. Л спрыгнул из гамака на пол и приветствовал ее поклоном, но Розалия не собиралась обмениваться светскими любезностями. «Вы уезжаете!» — воскликнула она с упреком, почти с гневом. Ее нижняя губка дрожала, в глазах стояли слезы. «Но, сударыня…» — начал было я. «Почему вы так торопитесь? С вашей плантацией ничего не случится. Просто вам скучно здесь! — продолжала она. — Конечно, что может вам дать бедная неопытная девушка, которой можно вскружить голову просто от скуки, между прочим, и тут же об этом забыть!» «Розалия, успокойтесь, прошу вас! Я недостоин ваших слез!» — пробормотал я смущенно, полный раскаяния в собственной душевной черствости, которая только сейчас представилась мне во всей своей неприглядной наготе. Однако Розалия не слушала моих сбивчивых утешений. Она бросилась мне на шею и разразилась бурными рыданиями. Гладя ее по волосам, я шептал нежные слова. Вдруг я почувствовал, что она уже не плачет.
Сквозь легкую ткань платья я ощутил все ее стройное тело, прильнувшее ко мне, но уже не в стремлении обрести успокоение и защиту, а в порыве нерассуждающей страсти. Розалия подняла ко мне заплаканное личико. В лазури ее глаз сквозь пелену слез уже просвечивало дерзкое лукавство соблазнительницы, уверенной в своих силах. Кровь бросилась мне в голову, и наши губы слились в долгом поцелуе. Все мое существо затопила волна того неистовства, которое порой страшило меня самого, но никогда не отпугивало женщин. Я подхватил Розалию на руки и стал озираться по сторонам взором, в котором не оставалось уже ничего человеческого, ища прибежища, где могла бы найти утоление наша взаимная страсть. Внезапно в замке двери, что вела из патио на улицу, залязгал ключ. К счастью, страх повредить Розалии возобладал во мне над любовным безумием. Я осторожно опустил девушку на пол, шепнул ей несколько ободряющих слов, наскоро пригладил рукой свою прическу «а-ля Титус» и приблизился к перилам галереи. «А мы уже стали беспокоиться из–за вашего долгого отсутствия», — улыбаясь, обратился я к Детлефсу, пересекавшему патио в сопровождении двух носильщиков, нагруженных корзинами, из которых торчали горлышки бутылок. Лицемерие всегда внушало мне отвращение, в этих же обстоятельствах оно было для меня мучительно вдвойне, однако я не чувствовал себя вправе делать Розалию заложницей собственных чувств, чересчур откровенно их проявляя.
Ужин, в течение которого мне приходилось слушать шумные комплименты и поздравления Детлефса, для меня превратился в пытку. Мертвенно бледная Розалия, натянуто улыбавшаяся в ответ на грубоватые шутки Детлефса, по–видимому, чувствовала себя не лучше и внушала мне острую жалость. Стараясь поскорее забыться, я вливал в себя стакан за стаканом, тем более что Детлефс раздобыл и впрямь хорошего вина — настоящего бургундского, а не той кислятины, которую выдают за бургундское в здешних краях. С неприязнью глядя на развеселившегося Детлефса, я бормотал себе под нос, как заклинание, после каждого тоста: «Немец, перец, колбаса, кислая капуста». Когда я встал из–за стола и заплетающимся языком поблагодарил хлебосольного хозяина, я уже с трудом стоял на ногах. «Розалия, проводи гостя», — понимающе ухмыляясь, произнес Детлефс. Розалия и лакей–индеец повели меня в мою комнату, поддерживая с двух сторон. Там Розалия приказала слуге принести урыльник, и когда тот вышел, быстро поцеловала меня, прошептав: «Я знаю, ты сделал это ради меня», — имея в виду мое безобразное опьянение. «Ну разумеется, моя мышка», — пробормотал я и как был, не раздеваясь, рухнул поперек постели и погрузился в забытье. Последним, что смогла сохранить моя угасающая память, стали шепот Розалии: «Я приеду к тебе, слышишь? Жди меня!» — и тепло ее губ на моих губах.
Наутро, сославшись на мигрень, она не спустилась вниз проводить меня. «Уж эти женщины, вечно у них что–то там не в порядке», — извинялся за нее Детлефс, но я‑то лучше знал, в чем дело. Бедная девочка боялась не сдержать своих чувств. По просьбе Детлефса дилижанс, ходивший к пристани на Рио — Негро, остановился прямо у его дома. Я еще раз обнялся с гостеприимным банкиром и занял свое место. На пристани я пересел на ветхий пароходик «Хенераль Ривера». Когда матрос под моим наблюдением отнес мои вещи в каюту, я поднялся на верхнюю палубу, а оттуда прошел на корму. Глядя, как проплывают мимо прибрежные пейзажи, как клубятся за кормой мутные струи воды, взрыхляемой винтом, я думал о пережитом в эти два дня, и вновь в моем сознании сливались воедино образ Розалии и образ жестокой русской аристократки, заставляя меня нестерпимо страдать.
Следующие несколько месяцев, проведенные на плантации, я мог бы считать вполне счастливыми, если бы в их мирное течение не вторгались порой мучительные воспоминания и тягостное беспокойство о судьбе Розалии. Я заставлял себя забывать о своих душевных ранах, и порой это мне удавалось. В такие дни я рьяно занимался улучшением доставшегося мне хозяйства. Пеоны в этих местах находились, по сути дела, на положении рабов, поскольку над каждым из них тяготел неоплатный долг хозяину плантации, а на многих этот долг переносился с их отцов, братьев и прочих родственников. Такая система могла быть только результатом невежества одних и недобросовестности других. Благодаря ей на плантации приходилось держать целый штат дармоедов–надсмотрщиков, донельзя развращенных своим привилегированным положением. Я без лишней волокиты выгнал всю эту шайку. Мне пытались мстить, несколько раз в меня стреляли, но когда я изловил одного из наглецов и, раздев догола, посадил связанным на муравьиную кучу, остальные поняли, что я не тот человек, с которым можно шутить, и разбрелись кто куда. Правда, самый гнусный из них, мулат Педрилло, поклялся найти на меня управу с помощью генерала Уртадо, у которого брат мулата служил в чине майора. В ответ я воздвиг на границе своих владений виселицу, раз навсегда дав понять, что со всеми, кто противится моей воле, я намерен разговаривать лишь языком смерти. Землю я роздал в аренду пеонам, ограничив свои заботы только взиманием ренты и наблюдением за тем, чтобы возделывание хлопчатника, маиса и йерба–мате велось надлежащим образом. Уже одна эта мера, необычная для здешних мест, позволила резко поднять не только благосостояние пеонов, но и продуктивность всей плантации. Затем я выписал из Лондона и Берлина брошюры по животноводству и агрономии, из Голландии — породистого быка для улучшения малорослой местной породы, а из Бирмингема и Манчестера — целый ряд сельскохозяйственных машин. Под моим руководством смышленые пеоны быстро научились применять все это в здешних условиях, добиваясь немыслимых прежде урожаев и привесов скота. По вечерам я сидел в кресле на галерее своего дома, созерцая солнце, заходящее за рекой на просторах пампы, и потягивая через соломинку из горшочка обжигающий мате. В это время начинались обычно танцы пеонов, происходившие под аккомпанемент двух гитар и бубна. По моему распоряжению для танцующих выносили бутыли с агуардьенте и нехитрую снедь, ставя все это на столы под навесом, где днем ели мои конюхи и другая домашняя челядь. Слушая треньканье гитар и взрывы беззаботного смеха, я думал о том, как мало надо для счастья простым людям. Да и сам я в такие минуты чувствовал себя почти счастливым, ощущая свою необходимость в роли справедливого судьи и наставника, охраняющего гармонию этого маленького мирка.
И все–таки беспокойство о судьбе Розалии меня не оставляло. Я опасался, что под влиянием чувства она может совершить какой–нибудь необдуманный поступок и подвергнуться либо насилию со стороны своего опекуна, либо всеобщему осуждению католических филистеров. К тому же меня оскорбляло сознание того, что она вынуждена постоянно подвергаться домогательствам Детлефса и, более того, уступать им. Устроившись на новом месте, я уже мог принять на себя ответственность за ее судьбу. С этой мыслью я однажды и отправился в Санта — Фе.