Страница 14 из 18
– Куришь?
– Только раз и попробовал, да все одно увидел один монах и выпорол сгоряча, но от всего сердца. А потом говорит:
– Ты хоть знаешь, что ты сам себе в рот-то засовываешь?
– Что? – спрашиваю уже я.
– Хер бесовский – лохматый, грязный и потный… Так и сказал. Вот тебе Бог! – и Фома даже перекрестился. – Меня сразу же чуть наизнанку не вывернуло…
– Образно сказал тот монах, лучше не скажешь… Жаль, что я ему в детстве на глаза не попал… Ну, пошли жизнь прожигать…
– Отче, а может быть, мне сегодня где-нибудь в другом месте переночевать. Вдруг я вам своим присутствием мешать буду… А может быть, вы захотите сюда девушку привести…
– Знаешь, Фома. Еще ничего не произошло, но ты уже столько соблазнов нарисовал, что вспомнился мне один рассказ о буддийском монахе, когда-то еще в Москве рассказанный. Он достаточно поучителен. Слушай. Шли по дороге два монаха. Один опытный и старый, а другой молодой. У берега реки стояла юная девушка, которая попросила их помочь перебраться ей на другую сторону. Молодой монах в ужасе от нее отшатнулся: разве можно монахам касаться женщины… А старик поднял ее и перенес на другую сторону и пошел себе дальше. Часа через три молодой монах, не вытерпев, спросил его: «Почему ты так поступил? – Как? – спросил его старик. – Ну, вы коснулись руками женщины» – воскликнул он в ужасе. А старый монах ему и отвечает: «Я ее перенес и уже давно забыл об этом. А ты все три часа пути с вожделением вспоминаешь о ней».
И тут пришла очередь улыбнуться уже Фоме.
После этого они скупили чуть не половину магазина и вернулись к вечеру в гостиничный номер.
Фома стал развязывать свертки и раскладывать покупки.
– Вы меня, батюшка игумен, извините, но я все же никак не могу понять, кто же вы на самом деле? Контузия… и вы ничего церковного вспомнить не можете, но в магазинах-то ориентируетесь так, что я только диву давался…
– Считай, что я разведчик на вражеской территории.
– Чей?
– Ну, не немецкой же, типун тебе на язык. Есть у нашей церкви тоже своя разведка…
– Хотите знать, как попы живут?
– Во время войны у всех животы ремнями подвязаны. Тут уж не до жиру, быть бы живу… Но помочь ты мне можешь. Работы у нас будет много. Нужно будет объездить все сохранившиеся храмы, узнать, в каком они состоянии, какая нужна помощь… Так что ты станешь моими глазами. Согласен?
– О чем разговор. А с чего начнем?
– С того, что ты для начала разденешься… Что застыл? Будем мерить обновки-то?
– Прямо сейчас?
– А то когда же, кто же нас в твоем ветхом облачении в ресторан пустит…
Фома быстро скинул с себя свой подрясник. Сложением юноша оказался крепким, фигурка была борцовская, мышцы налитые.
– На руках стойку сделать сможешь? – спросил его Георгий.
Парень кивнул.
– Давай!
Фома легко вошел в стойку, словно бы всю жизнь этим занимался.
– Молодец! – сказал Георгий. – А теперь смотри…
И игумен, сделав кувырок назад, уже сам мягко опустился на руки и так прошел часть комнаты, а затем снова с переворота встал на ноги…
Раскрасневшийся Фома от удивления раскрыл глаза.
Тут игумен взял три яблока, что лежали в вазе на столе, и начал ими ловко жонглировать, постепенно съедая один из них…
– А меня так научите?
– Почему бы и нет… – говорил и дожевывал яблоко. – Ну что, ты так и будешь стоять в одних трусах? Одевайся, пойдем начинать красивую жизнь…
– В ресторан?
– Не согрешив, не покаешься…
– А можно?
– Мне крестная как-то недавно сказала, что нам все можно, но, правда, не все полезно… Так что сегодня у нас с тобой прощальная гастроль, и возможно, что мы на какое-то время распрощаемся со светской жизнью. А с завтрашнего дня станем штудировать церковные азы… Будешь учить меня азбуке и всему прочему, что должно знать человеку в моем сане. А в конце недели будем принимать монастырь…
Фома же, успев облачиться в новый костюм, не слышал Георгия, рассматривал себя со всех сторон в огромное, гостиничное зеркало. И, очевидно, был собой доволен.
Весь вечер впервые со времен начала войны Георгий и Фома вместе провели в ресторане. Игумен, будучи в светском костюме, совершенно преобразился. В парикмахерской ему аккуратно подравняли бородку, прибрали волосы. Фома смотрел, слушал и запоминал, что и как есть, какими приборами за столом пользоваться. И конечно, немного белого и красного вина. Причем – белое к рыбе, а красное традиционно – к мясным блюдам.
Оркестр заиграл популярные в годы войны мелодии. И Георгий даже один раз пригласил на танец одиноко сидящую молодую женщину. Но только на один танец…
Так, в этот момент игумена Георгия увидела и узнала работница ресторана, которая слушала сегодня его проповедь в храме. И остолбенела от неожиданности, увидев монаха в светском костюме, да еще в зале ресторана.
– Не может быть… Отец игумен… Вы ли это? Да как же можно… – И потрясенная увиденным, сразу же убежала в свой угол на мойке и теперь ревела там, как белуга…
Георгий вошел вслед за ней.
– Не нужно так! – тихо начал он – Вы же ничего обо мне не знаете. Три года в окопах, и почти каждый день умираешь от страха, теряя друзей, что, умирая у тебя на руках, смотрят на тебя с надеждой, а ты ничем не можешь им помочь. Да и сам лишь чудом выжил. Но вот, поверите ли, уже забыл, как пахнет вкус прожаренного бифштекса с луком, звуки живой музыки… Хотя все это не в оправдание. Согласен, что я оступился. Как говорила моя крестная – не иначе как бес попутал.
Но вот вы… Если говорить честно, даже не могу понять, как вы-то сумели сохранить в себе эту чистоту, работая в таком месте. А потому, прошу вас, простите меня, Христа ради… И помолитесь за грешного раба Георгия. Очень вас прошу.
И они с Фомой сразу же покинули ресторан.
Неделю спустя в Заумчинском монастыре вся братия – три монаха, также после ранений, вернувшиеся с фронта, один старик-схимник и четыре послушника разных лет собрались на утреннюю Божественную Литургию под началом нового настоятеля. Фома показал игумену Георгию, где тот должен встать, а сам вынужден был отойти в сторону согласно своему положению.
Подошло время начинать службу, и все ждут начального возгласа настоятеля.
Тот молчит.
А Фома лишь глазами какие-то знаки делает, да рот словно рыба раскрывает.
Стоящий у престола преклонных лет монах-схимник Варсонофий подсказывает:
– Дайте возглас, отец игумен…
– Какой возглас? – тихо переспрашивает его Георгий.
– Начальный…
– Отец, вставай на мое место и начинай службу… – словно потерянный, молвил Георгий.
– Так бы и сказали, что вам плохо. Присядьте пока. Оно и понятно, после такого ранения…
И встав пред престолом, со словами: «Благословен Бог наш…» – начал Божественную Литургию.
Вечером они оба сидели у костра. Игумен сам пришел к древнему старцу. И какое-то время они просто молчали.
Первым прервал молчание отец Варсонофий:
– Многих монахов повидал я за свои годы. Всяких. И таких, о которых и говорить тяжело, и настоящих подвижников. Монашество на Руси всегда претерпевало от власть имущих. Это только в современных книжках можно прочитать рассказы об огромных угодьях и землях, о повинностях и отработках на них крестьян в пользу церкви, о несметных богатствах тех или иных монастырей. Если милостыня и допускалась когда-либо извне, то лишь для удовлетворения минимальных потребностей тех, кто сам и неустанно на этой земле трудился. Даже если это были пожалования частных лиц или государственная руга – все было без излишков. У нас даже храмовая утварь не должна быть драгоценной.
Был ли наемный труд? Был, но при условии его справедливой оплаты, исключающий саму возможность нанести кому-либо обиду. Особым случаем пользовались монастыри, обладающие чудотворными иконами или сокровищами книжных богатств. К ним люди тянулись со всей страны. А потому и сочеталось в монастырях «отвержение мира» и служение этому же миру.